– Спасибо, отец Смарагд… – сказал Степан. – Мы с тобой ещё о том деле потолкуем. А теперь пойдём с нами казацкой хлеб-соли откушать, а то мои казаки, когда голодны, сердиты бывают. Ты как водочку-то, вкушаешь?
– Во благовремении отчего же?…
– Ну, вот… Значит, и выпьешь с казаками за начатие дела… Идем, Ивашка…
– Вы идите, – отвечал Черноярец, – а я только к себе забегу табаку взять…
Его сердце ныло. Ему было жаль своей лапушки. Ему хотелось приголубить её, утешить, успокоить. Он быстро вбежал на крыльцо, в сени, в терем, и не успел отворить дверь, как Пелагея Мироновна бросилась ему на шею:
– Сокол ты мой!.. Ванюша…
И мягкие, жаркие губы, поцелуй которых всегда так пьянил его, уже искали его губ.
– Лапушка ты моя… Радость бесценная…
– Дай мне крест, что никакой зазнобушки нет у тебя там.
– Есть у меня только одна зазноба… – жарко обнял он её. – Вот она!