Кружало шумело пьяным, дымным, длинным шумом. Кто-то пытался певцу подтягивать, кто-то блевал среди смеха соседей, кто-то буйно стучал кулаком по столу и хрипел ругательства.
– Нет, ты мне скажи, куды мы с тобой теперя пойдём-то, умная голова… – говорил захмелевший отец Евдоким. – Куда мы с тобой подадимся-то?…
– За Волгу надо пройти, посмотреть, что там в скитах делается… – отвечал Пётр. – Что-нито да думают же там люди.
Отец Евдоким опять осклабился:
– А я всё больше да больше утверждаюсь, что град грядущий – это кабак царский… – сказал он. – А? Чего лутче его найдёшь?…
А невидимый певец своим сильным и красивым голосом с тоской и одушевлением пел:
Уж мы, братцы, разойдёмтесь-ка, Разойдёмся по диким местам…
– Во!.. – кивнул отец Евдоким. – Это вот, пожалуй, в самый раз будет…
XL. Большая правда
Прошло три месяца. Заливаемый обильно кровью, пожар утихал. Только на низу, в Астрахани, всё ещё шумела вольница, но Москва раскачивалась унять и её… Дикий зверь, раненный тяжко, или птица сразу же сдают в крепь, в неприступные места, и там и кончают, никем незримые, и свои страдания, и свою жизнь. И многие, многие люди, раненые в душу во всероссийском смятении этом, усталые и печальные, потянулись в крепи – кто куда…