Вся эта таинственность и осторожность навострила глаза и уши г-жи К[уломб] и она стала надоедать мне, чтобы я рассказала, правда ли то, что люди говорят, что я тайно повенчалась с Митровичем. У меня не хватило смелости сказать ей, что люди думают и нечто похуже. Я ее выставила, говоря, что люди могут говорить и верить во что они хотят, но что мне это безразлично.
Был ли этот бедный человек отравлен, как я всегда думала, или умер от брюшного тифа, я не могу сказать, но знаю лишь одно: когда я приехала в Александрию, чтобы заставить его вернуться на пароход, на котором он приехал, было уже поздно. Он пошел пешком в Рамлех, по дороге зашел в какую-то мальтийскую гостиницу, чтобы выпить там стакан лимонада. (Его там видели, разговаривающим с какими-то двумя монахами). Придя в Рамлех, он упал без сознания. Г-жа Пашкова узнала об этом и прислала мне телеграмму.
Я поехала в Рамлех и нашла его в маленькой гостинице, больным брюшным тифом, как сказал мне врач. Возле него был какой-то монах, которого я выставила, зная отношение Митровича к монахам. Произошла ссора. Мне пришлось послать за полицией, чтобы они убрали этого грязного монаха, который показал мне кукиш. В течение десяти дней я ухаживала за Митровичем. Это была непрерывная ужасная агония, в которой он видел свою жену и громко призывал ее. Я его не оставляла ни на минуту, так как знала, что он умрет, как сказал Илларион. Так и случилось.
Церковь не хотела его хоронить, говоря, что он «карбонарий». Я обратилась к некоторым «вольным каменщикам», но они побоялись. Тогда я взяла абиссинца — ученика Иллариона, и мы, вместе со слугой из гостиницы, выкопали ему могилу на берегу моря под каким-то деревом. Я наняла феллахов, они вынесли его вечером, и мы там похоронили его бренные останки. В то время я была еще русской подданой и посорилась с русским консулом в Александрии (консул в Каире был моим другом). Это все.
Александрийский консул мне сказал, что я не имею права дружить с революционерами и мадзинистами, и что люди говорят, что я была его любовницей. Я ответила, что так как Митрович приехал из России с действительным паспортом, был другом моих родных и не допустил никакой низости в отношении меня, то у меня было право быть в дружбе с ним, а также и с каждым, с кем я найду это нужным. А что касается грязных толков обо мне, то я к этому привыкла и единственно могу сожалеть, что моя репутация не соответствует фактам. «Avoir la reputation sans avoir les plaisirs» («иметь репутацию, которая не приносит радостей») — такой всегда была моя судьба.
Это то, с чем теперь выступила Куломб, в прошлом году Олькотт написал моей тете, спрашивая об этом бедном человеке, и она ответила ему, что они все знали Митровича и его жену, которую он обожал, и что она у них умерла, что она, тетя, просила Митровича поехать в Египет и т. д., но это все чепуха. Единственное, что я хочу знать, это имеет ли право юрист обвинить меня в письме и имею ли я право или нет, хотя бы пригрозить призвать его к ответу?
Прошу поинтересоваться об том, прошу как друга, иначе мне самой придется искать какого-нибудь адвоката и затеять дело. Это я могу сделать и не выезжая в Англию. Как вы знаете, у меня нет никакого желания самой начать судебное дело, но я хочу, чтобы те юристы знали, что я имею на это право, может быть эти глупцы действительно верят, что я тайно обвенчалась с бедным Митровичем и что это «семейная тайна»?» [14, с. 189—191]
Можно только радоваться, что несмотря на возражение г-жи Блаватской против публикации ее писем Синнету, мы в конце концов узнали правду о той роли, которую она сыграла в жизни А. Митровича. Особенно это важно теперь, когда появился совершенно невероятный рассказ об этом в «Мемуарах» ее двоюродного брата, графа С. Витте.
О своей же настоящей, единственной любви она пишет под заголовком «Моя исповедь»: «Любила я одного человека, крепко, — но еще более любила оккультные науки, верю в колдовство, чары и т. п. Странствовала я с ним там и сям в Азии, в Америке, и по Европе. [4, с. 214] Это ее признание совершенно исключает А. Митровича, ибо даже по рассказу Витте она с ним не была, за исключением Египта перед его смертью.