30.
Там, за чашей медовой,
седой боец,
не забывший убитых
своих соратников,
он, печальный,
глядя сумрачно
на знакомый клинок,
станет сердце
юного витязя
бередить да испытывать,
разжигая в нем
пламя кровоотмщения:
«Узнаешь ли ты, друг,
меч прославленный,
твоего отца
драгоценный клинок,
послуживший ему
в том сражении,
где он пал,
шлемоносец-воитель, 2050
в сече с данами,
где, разбив нашу рать, —
без отмщенья[120]…без отмщенья… — В подлиннике стоит слово хотя и понятное («воздаяние», «отмщенье»), но нигде более не зарегистрированное. Поэтому обычно предполагают, что перед нами собственное имя Видергюльд (а имя такое известно) и что Видергюльд был вождем хадобардов в последней битве, быть может, даже отцом воина, подстрекающего Ингельда к мести. погибшую, —
беспощадные Скильдинги
одержали верх?
А теперь в этом зале
сын убийцы сидит,
той добычей кичащийся,
окровавленным лезвием,
тем наследьем,
что по праву
тебе причитается!»
И такими речами
распаляет он воина,
подстрекает, покуда
за дела отца
сын не поплатится,
не падет окровавленный
под ударами лезвия
дан-пришелец, 2060
слуга Фреавару;
хадобард же спасется,
ибо знает он
все дороги
в краю отеческом.
И пойдет разлад:
клятвы нарушатся,
вспыхнет ярость
в сердце Ингельда,
пыл воинственный,
а любовь к жене
охладеет[121]…а любовь к жене охладеет… — Это, видимо, литота (см. прим. к ст. 1071), означающая, что он прогонит жену. в нем.
Хадобардам
я не верил бы —
ни в их верность,
ни в дружбу с данами,
ни в согласье бессрочное!
А теперь пора,[122]Беовульф очень скромно рассказывает о своей победе над Гренделем и его матерью. Германский воин хвалился не тогда, когда шел с сечи, а когда шел на нее. (Ср. прим. к ст. 678 след.).
о даритель сокровищ,
рассказать и о Гренделе; 2070
я поведаю,
как сошлись мы
с ним врукопашную:
чуть запал за пригорки
самоцвет небес,
к нам ворвалось
злое чудище,
лютый недруг,
в дружинный зал,
где мы стражу держали;
первым Хандскио
пал от рук его,
муж, Судьбою-владычицей
обреченный на смерть, —
и, припав к нему
мечезубым ртом,
Грендель мерзостный
соплеменника нашего
разодрал в куски
и насытился человечиной; 2080
но прожорливый
из чертога дружинного
не спешил бежать
сыроядец, вор
без поживы,
с пустой котомкой, —
и ко мне протянул он
руку грозную,
лапу острокогтистую;
на груди у него
пребольшой висел
крепко сшитый мешок,
хитроумно сработанный
адской тварью,
кошель необъятный
из драконьих кож, —
и вот в ту мошну
он наморился
затолкать и меня,
безоружного, 2090
как и прочих, —
да попятился,
ибо в ярости
я встал на ноги!
Долго сказывать,
как я сквитывался
с людоедом, —
но этой битвой
преумножил я,
о народоправитель,
славу нашего племени!
Враг успел бежать —
но не долго жить
оставалось ему,
ибо в Хеороте
он утратил
плечо с предплечьем, —
обессиленный
в омут кинулся
адский выходец. 2100
Нас на радости
Скильдинг державный
наградил золотыми пластинами
и несметной казной,
и воссели мы поутру
за веселый пир —
пело воинство,
ликовала рать;
сам же Скильдинг
седой, многоопытный
нам поведывал
о былых временах —
и словам его
арфа вторила,
сладкозвучное дерево, —
то он пел нам[123]…то он пел нам… сердце старца печалью полнилось… — Это место существенно дополняет наше знание о сюжетах старых песен (ср. ст. 90 след, и прим. к ним). Сохранилось несколько древнеанглийских элегий (см. еще ниже ст. 2247 след.). Не исключено, что песню о былой удали поет сам Хродгар.
песни безрадостные,
то предания сказывал
чудо-истинные,
властитель милостивый, 2110
то с тоской вспоминал
годы минувшие,
силу юности,
сокрушенную временем, —
сердце старца
печалью полнилось,
горькой скорбью
по невозвратимому.
Так с утра
пировали мы,
пили брагу до вечера,
а когда над хороминой
тьма распростерлась,
матерь Гренделя
вознамерилась
кровью выместить
смерть единственного
сына, павшего
в схватке с гаутами;
и средь ночи 2120
это женочудовище
погубило героя
неповинного —
жизнь покинул
старейшина ратный,
старый Эскхере, —
и не было поутру
тело мужа
пламени предано,
и, оплакав сородича,
даны горестные
не могли на костер
возложить его,
ибо жертву свою
в горный водоворот
утащила врагиня
кроваворукая.
То для Хродгара,
о народе пекущегося,
было скорбью, 2130
горем великим;
стал он жизнью твоей
заклинать меня
вновь подвигнуться
на деяние воинское:
и для славы,
и ради награды
в хлябях ратовать.
Там, на дне морском,
отыскал я
злоизвестную
вод владычицу,
и схватились мы с ней
один на один:
океан окровавился,
как в подводном чертоге
снес я чудо-мечом
голову чудищную,
избежал я
когтей остролезвых — 2140
знать, иная
мне смерть начертана! —
и воздал мне вождь,
сын Хальфдана,
щедрой платой,
дарами несметными!
Песнь 31–43.
31.
Не нарушил он
благочиния древнего,
и ни в чем мне
отказа не было, —
был я взыскан
наследником Хальфдана,
награжден за труд
по желанию моему.
И теперь те сокровища
я тебе от души
подношу, господин мой,
ибо счастье ищу
лишь в твоей благосклонности:
ты родня мне, — 2150
один из немногих! —
добрый мой Хигелак!»
В дом внести повелел он
вепреглавый стяг,
шлем высокий,
кольчугу железную
и отменный меч;
молвил Беовульф:
«Мне от мудрого старца,
от державного Хродгара,
был наказ такой:
чтобы в первую голову
я тебе поднес
это оружие
да сказал бы,
что конунг Херогар,[124]Херовард — см. прим, к ст. 470.
властный Скильдинг,
владел до срока
этим ратным нарядом,
но оставил его 2160
не наследнику,
не любимому сыну
всехраброму Хероварду[125]…так и должно дружиннику… соратников и сородичей. — Это одно из многочисленных дидактических отступлений такого рода в поэме, но вполне вероятно, что оно имеет определенного адресата. Может подразумеваться Херогар, вполне отвечающий идеалу князя (ср. также ст. 19 след.), но не исключено, что это последний намек на будущую смуту в доме Скильдингов (см. прим. к ст. 1018, 1181, 1228)., —
ты хозяин сокровища!»
А еще — так мне сказывали —
провели напоказ
через двор четырех
жеребцов гнедопегих —
все один к одному;
отдал он повелителю
и коней, и оружие
(так и должно дружиннику;[126]…так и должно дружиннику… соратников и сородичей. — Это одно из многочисленных дидактических отступлений такого рода в поэме, но вполне вероятно, что оно имеет определенного адресата. Может подразумеваться Херогар, вполне отвечающий идеалу князя (ср. также ст. 19 след.), но не исключено, что это последний намек на будущую смуту в доме Скильдингов (см. прим. к ст. 1018, 1181, 1228).
не плести на соседей
сетей хитрости,
ни коварных ков,
козней душегубительных,
на соратников и сородичей!), —
предан Хигелаку
был племянник его,
и пеклись они 2170
друг о друге
во всяком деле!
И еще я слыхал:
преподнес он Хюгд
шейный обруч,
подарок Вальхтеов,[127]…шейный обруч, подарок Вальхтеов — см. ст. 1204 след.
а в придачу — трех
тонконогих коней
в ратной упряжи;
золотое кольцо
украшало с тех пор
шею владычицы.
Таковым оказался
сын Эггтеова,[128]Таковым оказался сын Эггтеова… — Это описание молодого Беовульфа неожиданно. До сих пор было известно лишь о его подвигах. «Мне ратное дело с детства знакомо», — говорит он Хродгару (ст. 409–410). Он прославился битвами с морскими чудовищами (ст. 423 след.) и искусством плавать (ст. 530 след. — состязание с Брекой). Хродгар тоже знал Беовульфа еще совсем юным (ст. 373), но не вспомнил о том, что мальчик был вялым и слабым (в таком случае он едва ли бы вверил гостю Хеорот и скорее поддержал бы Унферта — правда, он и не прервал его!). В принципе легко себе представить робкого мальчика, превратившегося в могучего воина, но сам поэт и его слушатели не замечали несообразности рассказа. Устная традиция знает два мотива: герой, очень рано, иногда даже в колыбели, совершающий сверхъестественные подвиги, и герой, ничем не примечательный в детстве, но вырастающий доблестным мужем (ср. вст. ст.). В «Беовульфе» представлены оба мотива, и сказитель не позаботился, чтобы между ними было соответствие. Но, при всех обстоятельствах, важен взгляд поэта на нравы века и его неодобрительная оценка грубости современников. Уже став героем и привыкнув к пирам, Беовульф сохранил презрение к пьяному бахвальству окружающих (ср. его первое обращение к Унферту, ст. 530 след, и 1466 след.) и то глубокое миролюбие, которое может себе позволить только очень сильный человек.
в битвах доблестный,
в делах добродетельный:
он в медовых застольях
не губил друзей,
не имел на уме
злых намерений, — 2180
воин, взысканный
промыслом Божьим
и под небом сильнейший
из сынов земли,
незлобив был
и кроток сердцем.
Прежде гауты
презирали его и бесчестили,
и на пиршествах
обходил его
вождь дружинный
своей благосклонностью,
ибо слабым казался он
и беспомощным,
бесполезным в бою;
но теперь он за прежнее
получил с лихвой
воздаяние!
Конунг Хигелак
повелел внести 2190
в зал дружинный
наследие Хределя[129]Наследие Хределя — меч, описанный в следующих строках (Хредель — отец Хигелака и дед Беовульфа; ср. ст. 376 и прим.).
златоблещущее —
тот, единственный
из гаутских мечей,
наилучшее лезвие, —
в отдал клинок
во владение Беовульфу;
и отрезал ему
семь тысяч земли[130]Семь тысяч земли. — Мерой земельной площади, подразумеваемой здесь, был хид (hid), равный примерно 120 акрам. Надел Беовульфа составил целое королевство (семь тысяч хидов было в Северной Мерсии).
вместе с домом,
с чертогом престольным,
сообща они правили,
сонаследники,
и дружиной и землями,
но державой владел
только конунг,
законный владыка.
И случилось так
по прошествии лет, 2200
что и Хигелак сгинул,
и Хардред[131]Хигелак сгинул, и Хардред // от меча погиб. — Хигелак пал в своем несчастном франкском походе (ст. 1204 след.), а его сын Хардред — в войне со шведами (ст. 2383) — см. прим. к ст. 2379 след.
от меча погиб, —
под стеной щитов
пал наследник
дружиноводителя,
когда рать свою
вел в сражение
против воинства
жестоких Скильвингов,[132]Скильеинги — шведская династия, шведы.
сгинул в битве
племянник Херерика.[133]Херерик — дядя Хардреда, брат Хюгд.
И воспринял тогда
власть державную
конунг Беовульф:
пять десятков зим[134]Пять десятков зим — такое же условное число, как и в предыдущих случаях (ср. прим. к ст. 1769).
мудро правил он
мирным краем
и состарился.
В те поры дракон, [135]2210–2231. Текст этих строк, особенно последних пяти, дошел в очень плохом состоянии.2210
змей, исчадье тьмы,
там явился, хранитель
клада, скрытого
в неприступных горах
среди каменных круч,
где дорога
человеку заказана;
лишь однажды
к тем богатствам языческим
некий смертный
посмел проникнуть,
и покуда уставший
страж беспечно спал,
вор успел золоченую
чашу выкрасть,
умыкнуть из сокровищницы
драгоценный сосуд —
вот начало злосчастья
вот причина
людских печалей! 2220
32.
Не от добра он
избрал опасную
тропу, дорогу
к норе драконьей,
но, нерадивый
слуга старейшины,[136]Нерадивый слуга старейшины. — Не вполне ясно социальное положение вора, навлекшего на гаутов гнев дракона. Скорее всего, это был раб (т. е. пленный, взятый на войне), бежавший от правосудия. Он украл чашу из клада и ее ценой купил себе прощенье (ст. 2281–2282). Впоследствии, когда уже ничего нельзя было исправить, чашу отдали Беовульфу (ст. 2404 след.).
он, провинившись,
бежал от кары,
ища пристанища
в дальней пещере.
Беглец злосчастливый
незваным гостем
вошел под своды —
и страх и ужас
его обуяли,
но, вспять пустившись,
он, многогрешный,
успел, однако,
из той сокровищницы
похитить чашу… 2230
одну из множества
захороненных[137]Об истории клада будет рассказано еще в строках 3046 след. и 3069 след., и вкратце она сводится к следующему. В давние времена клад зарыли и наложили на него заклятье. Потом его обнаружили и использовали другие. Их племя погибло, и последний оставшийся в живых вновь закопал клад в землю. Там его и нашел дракон, пролежавший на золоте триста лет вплоть до кражи чаши (а может быть, тот последний человек сам превратился в дракона, ибо дракону положено охранять клад, а охраняющий клад становится драконом; так случилось с Фафниром из «Старшей Эдды»). Спасая свой народ от разъяренного дракона, Беовульф гибнет, но убивает и чудовище, так что оба испытывают на себе силу древнего заклятья. Безутешные гауты закапывают клад в курган вместе с останками своего вождя.
в земле издревле.
В дни стародавние
последний отпрыск
великого рода,
гордый воитель,
чье племя сгинуло,
сокрыл заботливо
в кладохранилище
сокровища родичей:
их всех до срока
смерть поразила,
и страж, единственный
их переживший,
дружину оплакивал,
в душе предчувствуя
ту же участь —
не долго он сможет
богатствам радоваться. 2240
Курган возвысился,
свеженасыпанный
близ моря на мысе,
в укромном месте
между утесами;
и там сложил он
пластины золота,
казну дружинную
и достоянье
кольцедарителя,
творя над кладом
заклятья великие:
«Земля! отныне
храни драгоценности,[138]Речь последнего из оставшихся в живых — блестящий пример древнеанглийской элегии (ср. прим. к ст. 2108 след.). Скоро в положении гибнущего племени будут гауты, и элегия текстом и настроением готовит слушателя к развязке.
в тебе добытые,
коль скоро люди
хранить их не могут!
Смерть кроволитная,
война истратила
моих родовичей; 2250
не видеть им больше
чертога пиршественного,
не встанут воины
с мечами на страже,
некому ныне
лощить до блеска
чеканные кубки, —
ушли герои! —
и позолота
на гордых шлемах
скоро поблекнет —
уснули ратники,
что прежде чистили
железо сражений, —
и вместе с ними
доспехи крепкие,
предохранявшие
в игре копейной
от жал каленых,
в земле истлеют — 2260
кольчуга с витязем
не разлучится!
Не слышно арфы,
не вьется сокол[139]…не вьется сокол… — Соколов приручали в Швеции уже в VII в., в Англии искусство соколиной охоты распространилось в конце VIII в.
в высоком зале,
и на дворе
не топочут кони, —
все похитила,
всех истратила
смертная пагуба!»
Так в одиночестве
и днем и ночью,
живой, он оплакивал
племя сгинувшее,
покуда в сердце его
не хлынула
смерть потоком.
Клад незарытый
стал достоянием
старого змея, 2270
гада голого,
гладкочешуйного,
что над горами
парил во мраке
палящим облаком,
ужас вселяя
в людские души, —
ему предначертано
стеречь языческих
могильников золото,
хотя и нет ему
в том прибытка;
и триста зим он,
змей, бич земнородных,
берег сокровища,
в кургане сокрытые,
покуда грабитель
не разъярил его,
вор дерзкий,
слуга, похитивший 2280
из клада кубок.
дабы снискать себе
вины прощенье, —
так был злосчастным
курган ограблен;
слугу хозяин
за то помиловал,
ибо впервые
он видел подобную
вещь издревнюю.
Дракон проснулся
и распалился,
чуждый учуяв
на камне запах:
не остерегся
грабитель ловкий —
слишком близко
подкрался к чудовищу.
(Так часто случается:
кому не начертана 2290
гибель, тот может
избегнуть горя,
спасенный Господом!)
Златохранитель
в подземном зале
искал пришельца,
в пещеру проникшего,
покуда спал он;
потом и пустыню
вблизи кургана
змей всю исползал,
но ни единой
души не встретив,
он, ждущий битвы,
сражения жаждущий,
вернулся в пещеру
считать сокровища —
и там обнаружил,
что смертный чашу
посмел похитить, 2300
из зала золото!
Злоба копилась
в холмохранителе,
и ждал он до ночи,
горящий мщением
ревнитель клада,
огнем готовый
карать укравших
чеканный кубок.
Едва дождавшись
вечерних сумерек,
червь огнекрылый
палящим облаком
взлетел с кургана —
тогда-то над краем
беда и грянула,
напасть великая,
а вскоре и конунг[140]…а вскоре и конунг // с жизнью расстался, нашел кончину. — И это важнейшее событие поэмы, как и исходы остальных сражений Беовульфа, предсказывается заранее (ср. прим. к ст. 700 след.).
с жизнью расстался,
нашел кончину. 2310
33.
Огонь извергая,
жизнекрушитель
зажег жилища;
пламя взметнулось,
пугая жителей,
и ни единого
не пощадила
тварь огнекрылая,
и негде было
в стране обширной
от злобы змея,
от пагубы адской
гаутам скрыться,
когда безжалостный
палил их жаром;
лишь на рассвете
спешил он в пещеру
к своим сокровищам,
а ночью снова
огнедыханием 2320
людей обугливал.
(И все же напрасно
крепость курганную
он мнил неприступной!)
Внедолге и Беовульф
сам изведал[141]Дом Беовульфа сгорает так же, как задолго до того спасенный им Хеорот. Параллелизм деталей и перекличка эпизодов не позволяет поэме распасться на множество отдельных кусков. И в главном сюжете, и в многочисленных отступлениях есть цементирующее начало. Оно может ускользнуть от современного читателя, но незаметно для него и даже помимо его воли создает необычайно сильный художественный эффект.
гибельность бедствия;
дом с престолом
вождя гаутского
в потоках пламени
сгорел и расплавился;
оплакал старец
сердопечальный
свое злосчастье;
и думал всемудрый,[142]…и думал всемудрый, что Бог гневится… — Беовульф еще не знает, чем вызван гнев дракона, и принимает случившееся за божью кару. Но, с теологической точки зрения, причина все равно в воле Всевышнего. Однако остается неясным, в чем грешен Беовульф и какую заповедь он нарушил.
что Бог гневится,
Создатель карает
за то, что древние
не блюл он заповеди,
и сердце воина[143]…сердце воина // впервые исполнилось недобрым предчувствием. — Начиная с предсказания в ст. 2308–2310, поэт использует различные средства подготовить трагиче-ский финал. 2330
впервые исполнилось
недобрым предчувствием.
Дом дружинный,
испепеленный
палящим змеем,
дворец в пучинах
пожара канул,
но конунг ведеров
ратолюбивый
замыслил мщенье,
и повелел он,
военачальник,
невиданный выковать
железоцельный
щит обширный,
ибо не выдержит
щит деревянный,
тесина ясеневая,
жара пламени,
дыханья драконьего, 2340
а вождь был должен
дни этой жизни
в битве окончить,
убив чудовище,
издревле хранившее
клад курганный!
Почел бесчестьем
кольцедаритель
вести дружину,
рать многолюдную
на огнекрылого:
единоборства
он не страшился,
не веря ни в силу,
ни в отвагу змея.
Немало опасностей
герою выпало
в дальних походах,
в грозных игрищах,
с тех пор как Хродгара 2350
воитель странствующий
избавил от Гренделя,
очистил Хеорот
и женочудище
в битве осилил.
Не легче было
ему и в схватке,
где сгибнул Хигелак,[144]Поэт вновь возвращается к последнему походу Хигелака и, как всегда, рассказывает что-то новое.
войсководитель,
гаутский конунг:
в пылу сражения
на поле фризском
потомок Хределя
пал наземь,
мечами иссеченный,
но спасся Беовульф! —
пловец искусный,
он вплавь через хляби
один возвратился
и тридцать тяжких 2360
вынес доспехов
на берег моря;
и не хвалились
победой хетвары,[145]Хетвары — древнеанглийский вариант племенного названия хаттуариев (см. ст. 1204 след.).
противуставшие
ему в сражении
щитоносители, —
из них немногие
с поля вернулись,
домой из сечи.
С недоброй вестью
он, одинокий,
приплыл, сын Эггтеова,
к земле отеческой,
и Хюгд поклонилась
ему дружиной,
казной и престолом,
ибо не верила,
что сын ее в силах
по смерти Хигелака 2370
спасти державу
от ратей враждебных;
но тщетно в страхе
они, бессчастные,
молили воителя
принять наследье
и править народом
помимо Хардреда,
стать хозяином
в землях гаутских, —
однако, мудрый,
он не покинул
советом юного
владыку, покуда
мужал вождь ведеров.
Когда же явились
морескитальцы,[146]Здесь и дальше рассказывается история шведско-гаутских войн. По обыкновению, эта история дана не компактно, а в отрывках, разделенных основным повествованием. То, что так неудобно для современного читателя, было, видимо, естественно для людей, привыкших воспринимать на слух большие эпические поэмы. Чаще всего в песнях сказителя им были знакомы не только сказочные, но и исторические сюжеты (между ко-торыми не делалось различий, ибо приход чудовища из соседнего болота или прилет дра-кона с берегового кургана казался такой же реальностью, как нападение соседей — ср. вст. ст.). И экспедиция Хигелака, и повесть о древнем кладе, и жизнеописание Беовульфа, и пожар Хеорота рассказаны клочками. Этим усиливался интерес к каждой линии: ничего нельзя было забыть, ибо в любой момент давно оборванный ход мог возобновиться и по-вести слушателей дальше. Ниже для полноты картины дается суммарное изложение швед-ско-гаутских войн и генеалогия, как они представлены в «Беовульфе». Первые схватки относятся ко времени, когда королем гаутов стал Хадкюн, сын Хределя и старший брат Хигелака (см. ст. 374, 2473 след., 2922 след., 2964 след.; ср. также прим. к ст. 2427 след.). Шведы под предводительством Охтхере и Онелы постоянно нападают на своих южных соседей (особенно часты стычки на холме Хреоснаберг), забирают добычу и возвращают-ся домой. Впоследствии Хадкюну и Хигелаку удается нанести ответный удар. (Но неясно, кто возобновил военные действия: в ст. 2471–2472 названы шведы, но ср. ст. 2926–2927.) Вначале их кампания идет успешно, и гауты даже берут в плен жену старого швед-ского конунга Онгентеова, но Онгентеов не только возвращает пленников, но и убивает Хадкюна, а его дружину загоняет ночью в Воронью рощу, грозя поутру повесить и зару-бить всех оставшихся в живых. Однако на рассвете приходит подкрепление — отряд Хи-гелака, и это решает дело. Шведы бегут, а Онгентеова убивают братья Эовор и Вульф (эти имена, видимо, нарочито условны: Вепрь и Волк). По возвращении Хигелак («победитель Онгентеова») щедро наградил братьев, а Эовору отдал в жены свою единственную дочь. Но вскоре Хигелак сам погиб у франков, и ему наследовал Хардред, сын Хигелака от Хюгд. Королем же шведов после смерти Онгентеова, видимо, стал Охтхере. Однако потом (может быть, после смерти старшего брата) трон захватил Онела, а сыновья Охтхере — Эанмунд и Эадгильс — бежали к гаутам (своим наследственным врагам!). Хардред дал приют обоим принцам, но Онела напал на гаутов и, хотя не захватил их земель, убил Хар-дреда и Эанмунда. Несколько позже Эадгильс, поддержанный гаутской ратью, отомстил своему дяде. Его победный поход стоил Онеле жизни и вернул Эад-гильсу трон. Как гово-рилось (прим. к ст. 349), Онела, возможно, представлял продатскую партию при шведском дворе, а принцы — прошведскую, и это обстоятельство, кроме обычной борьбы за власть, усугубляло раздор внутри династии. Во всей этой истории, как она реконструирована вы-ше, самое загадочное то, что Беовульф и Хардред поддерживают наследников Охтхере против Онелы, т. е. сторонников шведской, а не датской ориентации. После бегства Эг-гтеова к Хродгару и тем более после победы Беовульфа над родом Гренделя невозможно себе представить недружеские отношения между гаутами и данами. Хотя Хродгар, рас-ставаясь с Беовульфом, вспоминал какие-то давние распри, которым не суждено вернуть-ся (ст. 1858 след.), в принципе данов и гаутов всегда объединяла общая ненависть к шве-дам. См. далее прим. к ст. 2601 след.
наследники Охтхере,
восставшие против
морского конунга 2380
в державе Скильвингов,
сыны-изгнанники
пришли из Швеции
к гаутам, за море,
ища прибежища, —
тогда-то Хардред
гостеприимный
убит был Онелой
наследник Хигелака,
приют им давший,
а сын Онгентеова,
убийца Хардреда,
бежав от гаутов,
в свой дом возвратился;
остался Беовульф
единовластным
вождем над ведерами,
то добрый был конунг!