В зале поднялась такая буря протестующих выкриков, что Нильс Фискер вынужден был переждать минутку.
— Он социалист! — слышались возгласы. — Он продался немцам! Сколько они заплатили тебе?
— Сейчас я вам отвечу, — продолжал Нильс Фискер. — Немцы дали мне мою культуру. Кому мы обязаны такими этапами нашей культуры, как реформация, кустарные промыслы? Нашим южным соседям! Кто дал первый толчок развитию нашего животноводства, развитию нашего рабочего движения, которое вы смешиваете с грязью, а дети ваши будут славить как величайшее культурное движение всех времен? Наши южные соседи! Так не вздумайте же строить свое счастье на их гибели! Смотрите, как бы мы не попали из огня да в полымя! Не вздумайте приветствовать катастрофу — быть может, самую страшную, какую когда-либо знало человечество! Не подобает нам извлекать пользу из такого бедствия. Справедливость, добытая огнем и мечом, никогда ничего хорошего не приносила!
Когда Нильс кончил, в зале было тихо. Его страстная, сильная своей убежденностью речь произвела известное впечатление, но не его, отставного учителя, хотелось услышать теперь этим людям.
И вот на трибуну поднялся пастор Вро. Он выразил благодарность «бывшему» учителю Фискеру за его гуманные воззрения, заставляющие его брать на себя столь щекотливую задачу — выступать в роли защитника! Даже самым тяжелым преступникам предоставляется право иметь защитников! Слушать призыв к человечности и напоминание о народных массах всегда отрадно и утешительно. Нет, последователи идей Высшей народной школы не затыкают себе уши ватой. Но провидение прокладывает свои пути; наш путь, путь нынешних людей, идет через чувство национального, какое бы значение в будущем ни получили идеи интернационализма. Что проку в том, что мы готовы объять мир, если для своих единокровных братьев у нас нехватает любви? «Тот, кто не полюбит малых сих, пусть не ждет любви народа и признания потомков», — правильно говорит в одной из своих песен Бьёрнсон. Хотим мы того или не хотим, но мы то и дело мысленно возвращаемся к нашим угнетенным южноютландским братьям: служа им, мы с удовлетворением сознаем, что служим человечеству.
Многие вздохнули с облегчением. С ними говорил их священник в тяжелую минуту, когда душа, потрясенная огромными событиями, объята смятением, он подтверждает те их мысли и ту их веру, которые им внушали с малых лет. А единственная возможность обрести уверенность — это услышать подтверждение того, чему тебя учили в детстве.
На сцене показался пастор Эйвинн Стеен, но он не поднялся на трибуну, а остановился возле нее, как бы подчеркивая, что он здесь чужой.
— Я, может быть, не имею права вмешиваться в ваш спор, хотя сердцем чувствую, что это право у меня есть. Но да будет позволено мне выразить вам, как хорошо я понимаю ваше страстное желание воссоединиться с людьми, населяющими земли южнее Королевской реки, людьми, которые по праву являются вашими и, я позволю себе также сказать, нашими братьями. Но и за золото, не говоря уж о счастье, можно иной раз слишком дорого заплатить. Подумайте об этой цене и спросите бога и себя, нет ли более совершенных путей вернуть то, что у вас отняли. Мне думается, что только то счастье заслужено, что смирением добыто. Если вы сумеете выпросить у бога, чтоб он вернул вам Южную Ютландию, отведя от вас угрозу войны, вы заслужите у него воссоединение со своими братьями; оно произойдет когда-нибудь и будет прочным и прекрасным.
Слова эти не всеми были встречены сочувственно, многие считали их малоутешительными.
— Пока трава вырастет, корова издохнет! — раздался чей-то голос.