Много надо было терпенья для разговоров с ними! Сущие дети в экономических вопросах. А самое скверное, что и Мария начала проникаться их образом мыслей.
Он, Йенс Воруп, прав. Наука и прогресс, ей-богу, были на его стороне, а простодушным людям не след и мешаться в дела. И все-таки трудно, очень трудно приходилось Йенсу, силы его были напряжены до предела, и он постоянно рыскал в поисках новых доходов, новых удач! Ведь удачи могут повторяться; не надо только воображать, будто ты умнее, чем это есть на самом деле. Но, с другой стороны, существует и старая пословица: пока трава вырастет, корова издохнет!
Одно во всяком случае ясно: Йенс человек совсем другой породы, человек нового времени. «Болезнь века», как выражался старик Эббе, заразила и его — он стремился все превратить в деньги. Стоило ему заработать на сотню крон больше, чем он рассчитывал, как он уже заявлял: «Это проценты с двух тысяч крон», — и немедленно вкладывал их в хозяйство. «Придет день, и мы получим сто на сто, — уверял он. — Тут все равно как со стельной коровой: кормишь ее до отела, и ничего тебе на нее не жалко, потому что знаешь — скоро ей время придет».
И правда, время пришло; просто диво, какой оборот теперь давал хутор, какие суммы проходили через руки Йенса! Только дыр было очень уж много. Доходы росли, а пасть чудовища становилась все ненасытнее. И пока что Йенсу Ворупу с каждым днем приходилось все трудней и трудней; это явствовало даже из его образа жизни, из того, что он постепенно превращался в своего рода игрока и спекулянта. На какие только уловки он не пускался, чтобы вложить побольше денег в хозяйство! Казалось, он готов продать теленка, который еще и на свет не появился, только бы раздобыть денег.
А когда он их раздобывал, на него вновь нападала та же «болезнь», и он, вместо того чтобы уплатить долг, покупал новую машину, какую-нибудь репокопалку, — словом, новинку последнего образца.
Машины были превосходные, за один день такая машина делала больше, чем человек и лошадь за неделю, а то и за две, — раз-два, и все готово. А затем машина стоит без всякого применения в течение трехсот пятидесяти дней в году. «Не беда! Она свое сделала и хлеба не просит», — говорил Йенс Воруп. Но другие находили это невыгодным, считая, что она таким образом поглощает еще больше капитала. В том-то и заключалась разница между людьми прежними и нынешними. Прежние были хлеборобами и на лишний кусок хлеба не скупились; молодые же предпочитали свои излишки превращать в капитал и лишнего хлеба никому не давали.
Странное дело, он, самый оборотистый человек в округе, вечно испытывал самые большие денежные затруднения; никто даже и не подозревал, как скверно все обстояло у Йенса Ворупа. Впрочем, может быть, он переживал это легче, чем переживали бы это другие? И невольно вставал вопрос: не принадлежит ли Йенс Воруп к той породе людей, которые чувствуют себя хорошо, только когда просроченный вексель, как нож гильотины, висит у них над головой? Ну, да это выяснится со временем, а пока что он еще недостаточно долго живет в этих краях, чтобы у людей составилось о нем твердое мнение и в этом вопросе, важнейшем из всех.
В остальном же у него, право, есть чему поучиться. Взять, к примеру, хотя бы его отношения с женой. Он был внимательнейшим мужем и сносил все ее причуды, так что люди даже недоумевали — как он это терпит? Очень уж далеко она заходила в своем преклонении перед другим мужчиной, да еще которого она и в глаза не видывала. Вот и тогда, на празднике, Йенс стал выше людских пересудов и во время ее припадка держался совершенно спокойно, не обратил ни малейшего внимания на ее возмутительное поведение и даже бровью не повел, когда она пустилась бежать домой. Может быть, это было жестоко и со стороны выглядело нехорошо, но, видимо, он поступил правильно, ибо с тех пор она совершенно преобразилась, стала обыкновенной домовитой женщиной, довольной той долей, которую ей судил господь бог. В Эстер-Вестере было немало взбалмошных женщин, с которыми следовало бы поступать именно так.
С начала войны Йенс Воруп не знал почти ни одной спокойной минуты; временами раздумье и всевозможные планы не давали ему глаз сомкнуть. Сразу после объявления войны вдвое поднялись цены на зерно и хлеб, а это уже многое обещало. Но затем молодых батраков призвали в армию, и почти весь урожай остался неубранным. Что касается рабочей силы, присланной государством из столицы, то от нее толку было немного — это были конторщики и фабричные рабочие. Правда, они и в городе не были нужны: многие предприятия стали, а дороговизна привела к массовым увольнениям. Склады промышленного сырья вскоре опустели, зато появился черный рынок. Право же, было до слез обидно, сидя здесь, в глуши, наблюдать за всем происходящим.
А когда урожай, частично уничтоженный июльской засухой, был, наконец, снят и свезен в овины, начались неурядицы с вывозом. Германия отменила ввозные пошлины на сельскохозяйственные продукты, но, казалось, товары не решаются следовать этим путем. Экспорт в Англию был сильно затруднен. Сегодня правительство объявляло, что суда с экспортными товарами могут отправляться из гаваней, завтра оно их задерживало. Было от чего притти в отчаяние!