Двух коров они хоть и с трудом, но приобрели. Пришлось даже долгов наделать. Зато теперь эти дышащие теплом, живые существа стояли в хлеву — пусть несколько облезлые, но все равно дивные созданья божьи! Они призывно мычали, заслышав шаги Сэрена Йепсена, и лизали его рукав, когда он к ним приближался. Молока они давали немного, так как их использовали еще и как тягловый окот, и мечта Сэрена поставлять молоко на молочную ферму, наподобие заправского хуторянина, пока еще оставалась несбыточной. Зато качество молока было отменное. Даже Малене, не очень-то долюбливавшая коров, с удовольствием пила его.
— Это, мать моя, чистые сливки! — приговаривал Йепсен всякий раз, когда она подносила ко рту большую кружку; тем самым давая ей понять, что к такому напитку следует относиться с благоговением. А будучи под хмельком, он рассказывал каждому, кто соглашался его слушать, о двух своих великолепных коровах и жирном молоке, которое они давали. «Ей-богу, снимаем по три раза, и все еще остаются чистые сливки!» — восклицал он, ударяя кулаком по столу.
Впрочем, под хмельком Сэрен бывал не часто. В доме у них водки не водилось; но раз в месяц Малене давала ему далер и жестко, беззвучным голосом говорила:
— Сходи на станцию и выпей стаканчик, да смотри поешь чего-нибудь, а то тебе плохо станет. И домой возвращайся еще при луне. — Она считала, что мужчине необходимо время от времени выпивать, и обычно посылала его на станцию во время полнолуния.
Может быть, она понимала, что старому ветерану необходимо иногда поговорить о том, что творится в мире. Почтальон приносил им газету перед обедом, и за едой старик обычно читал военную сводку. Он кричал Малене в ухо последние новости, а она улыбалась и добродушно бормотала: «Так, так!» Но долго кричать было трудно, и вдобавок события не производили на нее особого впечатления. Посему уйма стратегических соображений Сэрена Йепсена оставалась невысказанной; и когда ему уже становилось невмоготу, он отправлялся к соседу, захватив с собой собственноручно им нарисованную карту военных действий, и на этой карте наглядно демонстрировал битвы и ошибки полководцев.
А ошибок делалось немало; ясно было, что ни та, ни другая сторона не имели своего де Меца. Самолеты Сэрен Йепсен презирал; бомбы с неба — это же просто свинство, от них не спасают никакие окопы, а лежать в окопах — священное право каждого солдата. Огромное количество жертв войны он объяснял тем, что современное поколение очень уж некрепко сшито, «не могут даже пули выдержать». Тут Сэрен обязательно спускал с одного плеча куртку и демонстрировал рубец от пули, прошедшей через лопатку.
— А я продолжал сражаться, да еще как! — добавлял он. — И рану-то заметил уж после боя!
В такие вечера Сэрен Йепсен представлялся своим простодушным слушателям чуть ли не Наполеоном, но ему этого было недостаточно. Еще стаканчик-другой, и он уже готов был сожалеть вместе с ними, что не ему вверено верховное главнокомандование на фронтах войны.
— Ну, это уж, пожалуй, было бы многовато, — говорил он, блаженно щурясь от такого признания своих заслуг, — человек стареет! Но несколько парней нашей закалки, 'закалки шестьдесят четвертого года, пожалуй, положили бы конец всей этой заварухе.
Но самое скверное, что в этом одиночестве Сэрена Йепсена временами охватывала тоска по хутору, по тамошней людской, по тучным нивам, по тяжелому воздуху скотного двора. Узы более крепкие, чем он мог бы подумать, привязывали его к хутору. Почти пятьдесят лет прожил он в той округе, работая с утра до ночи. Жил при двух хозяевах, совсем разных людях, но по-своему все же не плохих. И детей двух поколений держал он на руках там, где столько лет зарабатывал себе на хлеб.