Новые условия жизни создали новые общественные обязанности. Представительство, если можно так выразиться, в известной мере коснулось и жены, — почти ежедневно к хутору подкатывали автомобили с важными посетителями. Банкиры, крупные землевладельцы, коммерсанты приезжали повидать Йенса Ворупа или поговорить с ним о делах. Марии приходилось принимать их. С утра она уже должна была быть нарядно одета, на ее обязанности лежала так же забота о припасах и хороших винах. Если в доме чего-либо недоставало, достаточно было позвонить по телефону в Фьордбю, и все немедленно доставлялось на автомобиле. Владельцы Хутора на Ключах были выгодными клиентами, и когда Мария ездила в город, тамошние торговцы из кожи вон лезли, стараясь угодить ей.
Йенс Воруп ввел в обиход своего дома новое слово — ленч.
— Надо приготовить вкусный и легкий ленч человек на пять-шесть, — говорил он. И Мария уже знала, что делать.
На хуторе давались и парадные обеды, быстро снискавшие славу во всей округе. Во время этих обедов провозглашались тосты за прекрасную хозяйку.
Это напоминало рыцарские обычаи и отвечало чему-то глубоко таившемуся в душе Марии.
Приходилось бывать на небольших интимных обедах у помещиков и в городе у дельцов, а также на многолюдных торжественных банкетах. Йенс облекался тогда в смокинг, а Марии пришлось все же в конце концов сменить закрытое платье на декольтированное. Правда, далось ей это нелегко, но требования света были беспощадны. До сих пор она обнажала грудь, только чтобы утолить голод ребенка, и поэтому ей в первое время казалось, что и в гостях она должна утолять чей-то голод. Но и это прошло. Она стала выезжать охотно: пусть Йенс не думает, что она бросила его на произвол судьбы. В тех кругах общества, где они теперь бывали, хозяйка дома существовала главным образом для праздников и приемов, и Мария вовсе не желала, чтобы ее лишили этой роли. А работу по хозяйству пусть за нее выполнят другие, так же как другие работали за ее мужа. Если она была его верной подругой в плохие времена, то ее место подле него и теперь, когда они начали преуспевать! Она снова забросила обоих стариков и своего брата. Но уж тут ничего не поделаешь: нельзя служить двум господам одновременно.
В гости ездили иногда очень далеко, так что приходилось ночевать вне дома. Мария привыкла жить в гостиницах, поздно ложиться, привыкла, чтобы утром официант в черном фраке подавал ей не раньше одиннадцати кофе в постель. Всему этому надо было научиться, а иной раз и стерпеть обидные замечания. В отсутствие родителей с детьми спала Карен; и когда Мария возвращалась, они смотрели на нее, недоумевая: почему все идет теперь по-новому? Неужели она начала пренебрегать ими? Иногда их взгляд ранил ее в самое сердце. Но Йенс был ее мужем и первый имел на нее все права.
Счастье улыбнулось не одному Йенсу Ворупу — вся округа, вся крестьянская Дания — по крайней мере так представлялось людям в Эстер-Вестере — купалась в счастье. Настали необыкновенные, удивительные и счастливые времена, они каждому приносили что-нибудь. Не так, как обычно, когда двум-трем повезет, а остальные хоть зубы на полку клади, — нет, тут все выигрывали! Достаточно было сделать шаг — и удача сейчас же брала тебя на буксир". Дело обходилось даже без всяких предпосылок: с тебя не требовали ни ума, ни оборотного капитала. А если у человека кое-что имелось — тем лучше, ибо все росло и росло в цене; а ведь у всякого что-нибудь да имеется — либо золото, либо лохмотья. Запрашивать можно, сколько хочешь, особенно если не слишком настаивать на уплате чистоганом. Повсюду был избыток бумаг; акции, векселя, закладные, маклерские расписки, бывшие так долго в обращении, что никто уже хорошенько не знал, по какому случаю они даны, переходили из рук в руки. Даже рабочая сила стала капиталом. В один прекрасный день из Эстер-Вестера, словно по волшебству, исчезли все бедняки: они оказались на пустоши, где косили вереск, который потом вывозился в Германию целыми товарными поездами, или добывали торф на болотах. Туда же устремились и батраки. Тому, кто хотел удержать своих работников, приходилось платить им сумасшедшее жалованье. И все равно это не помогало. В погоне за удачей в людей словно бес вселялся, как говорил Воруп.
Правда, здесь, как и везде, люди понимали, что все идет не так, как надо. Страна имела необычный вид — что зимой, что летом; она утратила свой облик, труд и плодородие больше не украшали ее, она казалась опустевшей и словно обритой наголо. Но Йенс Воруп не сетовал; может быть, он даже перестал это замечать. Трудно было сказать, осталось ли в нем хоть что-нибудь крестьянское. От азартной игры он тоже отказался! Теперь уже незачем было мечтать о разведении канадской чернобурки, или играть в лотерею, или спекулировать лошадьми, — действительность была сказочнее сказки, будни — фантастичнее самых необузданных фантазий. Только протяни руку! И Йенс Воруп весело и бодро протягивал ее. «Я ведь только скромный практик, — сказал он однажды в ответ на хвалы. — Я, словно корова, ищу лужайки, где трава посочней да получше».
Чтобы преуспевать и делать дела при данных обстоятельствах, особой фантазии не требовалось, в этом Йенс был прав.