Йенс Воруп взялся за дело сам. Он все еще верил в изобретение Ланге; инстинкт самосохранения заставлял его бороться. Он открыл Марии всю серьезность положения и получил от нее согласие превратить все, что только можно было, в наличные. Впервые после долгого времени он по собственному побуждению советовался с ней; и это настроило ее примирительно. Но и сурово! Ведь муж приходил к ней за советом лишь тогда, когда его дела были плохи! Однако при данных обстоятельствах ничего другого не оставалось, как самой уговаривать его поехать в столицу и предложить представителю недовольных акционеров покончить дело миром. Йенс отделался довольно легко и вернулся с акциями в кармане.
Итак, он был теперь владельцем большинства акций своего же акционерного общества, что имело и свои хорошие и свои дурные стороны. Ведь само начинание в конце концов должно принести удачу. Вместе с тем для такого рода предприятий уже не было подходящей почвы ни в столице, ни дома; жизнь до того измельчала, стала такой убогой и ничтожной, какой еще никогда не бывала. Волшебный блеск игры погас. Вместе с грохотом пушек на полях сражений прекратилась и золотая вакханалия, — без дьявольского аккомпанемента войны она не могла продолжаться.
Йенс Воруп старательно избегал родных жены, сидел дома и снова энергично взялся за свой хутор. Дела оказалось по горло, запущенностью веяло из каждого угла, — но это его не пугало: он все опять поставит на ноги, только бы так или иначе кончилась проклятая история с акционерным обществом! В то, что доктор Ланге мошенник, он никак не мог поверить; но не исключена возможность, что его опять призвали на фронт и он там остался.
Когда распространился слух, что владелец Хутора на Ключах оказался настолько глупым, что взял на себя ответственность перед акционерами, все накинулись на него, точно стая волков. Его бомбардировали письмами с требованиями возмещения убытков и угрозами подать на него в суд. Ясно, что он преступник, раз он сам чувствует себя виноватым и ответственным! Люди, которые при основании общества были не менее деятельны, чем он, теперь вопили, дрожа от негодования, грозили тюрьмой, если он не возместит им убытки. Йенс Воруп изо всех сил отбивался от этой своры — давал в долг, брал ссуды, продавал. Но появлялись все новые кредиторы, а он был не настолько богат, чтобы платить за все акции из пятидесяти процентов!
Приходилось защищаться и дома: Мария не сводила с него безмолвного взгляда. Какого она теперь мнения о нем? Осуждает ли его? И он старался оправдаться перед ней, повертывать любую тему в разговоре так, чтобы на него не упала тень, чтобы у них обоих сохранился в душе его образ таким, каким он его выдумал. А это значило — говорить, говорить! Но какой толк? Она лишь смотрела на него, и в ее глазах он читал свой приговор: игрок, лгун, бродяга!
«Почему, если он не виноват, он отсиживается дома, а не выступит мужественно и открыто перед обществом?» — верно, думает она про меня, говорил себе Йенс.
Но именно этого-то он и не мог — что-то в нем разбилось; и единственное, что было в его силах, это — выжидать. Да, выжидать! А зачем? И сколько же выжидать? С ума можно сойти! Когда заходила речь о его злополучном акционерном предприятии, Йенсу чудилось, что у него разум мутится. Этот взрослый человек был подобен ребенку, который играет своей тряпичной куклой, воображая всерьез, что это живое существо.
XVII
Однажды Мария нарушила ледяное молчание и сказала:
— Если ты все еще в это веришь, — а когда ты говоришь с людьми, кажется, что ты веришь, — почему ты сам не съездишь туда и не выяснишь, в чем дело? Немецкий ты знаешь настолько, что сможешь объясняться...