Йенс уже проскакал часть дороги, ведущей на хутор, и вдруг свернул направо, — ему хотелось объехать церковь: заброшенное старое здание, одиноко высившееся на холме за деревней, как бы взывало к нему. Он поскакал ложбиной, лежавшей под холмом.
В ложбине, на некотором расстоянии от дороги, находились развалины старого хутора — длинное полуразрушенное здание, которое не было видно издалека; холмы прикрывали его с обеих сторон. Йенсу ударило в нос страшное зловоние. Он хотел уже было повернуть назад, но вдруг ему кое-что пришло в голову. Он подъехал ближе и постучал кнутовищем в окно. За стеклом показалось бородатое грязное лицо.
— У меня есть хорошо откормленный теленок. Если тебе нужно... — сказал Йенс не здороваясь.
— Сколько? — спросил Ханс Нильсен, никто не называл его иначе, как «живодер».
— Отдам за десятку.
Йенс Воруп торопился — вонь была нестерпимая, да и вообще это было для него малоподходящее местопребывание; даже лошадь почувствовала это — она мотала головой и готова была каждую минуту рвануть с места. Йенсу была видна внутренность комнаты; бросалась в глаза груда перин, но кровати не было ни одной, вся семья спала, должно быть, на полу. Здесь были дети восьми возрастов, все почти одного роста; они высовывали из окна свои растрепанные головы и таращились на него. Тьфу, до чего грязны эти перины!
Живодер помолчал.
— Какой в нем изъян был? — спросил он, растягивая слова.
— Изъян? Да никакого, просто ему надоело жить. Он что-то захворал желудком, вот мы и прирезали теленка. Но зарыть его в землю прямо-таки жалко.
Живодер подал ему бумажку в десять крон.