— Трудное время теперь для буржуазных порядков, — продолжала Мария, словно не слыша его замечания. Голос ее звучал так, как будто она говорила со сна. — Даже солнце, — продолжала она, — это мещанское светило, ничего твердо не знает. Вообще-то солнце признает солидный, честный день и с достоинством, благовоспитанно светит — насколько это возможно — праведникам. Нынче же и в него вселился бес легкомыслия. Совсем закатиться оно не решается, а оставаться на небе тоже не хочет. Чуть-чуть спрячется за горизонт, а отсвет его волей-неволей освещает все, что творит белая ночь.
Если Йенсу память не изменяет, то это из той книги, которую они читали по курсу литературы. Называлась она «Белые ночи», и речь в ней шла о какой-то паре влюбленных, которые бегали друг за другом, как сумасшедшие. И как только удерживается у Марии такая чепуха в голове? Он сделал вид, будто настолько поглощен лошадьми, что не слышит, о чем она говорит.
Но она вдруг повернула к нему голову, и он лочувствовал на своем лице ее теплое дыхание.
— Нет, нет, не сворачивай, поедем лучше к фьорду, поплаваем в море, — шептала она. — Нынче ночью мы принадлежим себе, нет ни детей, ни хутора, — мы только двое с тобой! — еле слышно говорила она ему на ухо.
Йенс Воруп помотал головой и свернул на дорогу к дому. «Ребячья блажь», — всем своим видом как бы говорил он. Но Мария молниеносным движением выхватила неожиданно у него из рук вожжи и вывела лошадей опять на дорогу к фьорду; не успел он оглянуться, как она, звонко и весело хохоча, уже сидела у него на коленях и, слегка оттопырив руки в локтях, держала натянутые вожжи. Ее настроение передалось рысакам. Они стрелой понеслись сквозь ночной сумрак, распугивая птиц в камышах фьорда; разбуженные птицы взлетали и, шумно взмахивая сильными крыльями, устремлялись к морю — туда, где переплелись в едином объятии вечерняя и утренняя заря. Йенсу Ворупу пришлось обеими руками обхватить Марию, чтобы при этой бешеной езде не выскочить вместе с ней из кабриолета. Он старался перехватить у нее вожжи, но безуспешно. В своем задорном порыве она была сильна, ее округлые руки налились стальным упорством, локтями прижала она его ладони к своей груди. Ощутив сладостную нежность и тепло всего тела Марии, проникавшее сквозь легкую ткань платья, Йенс потерял власть над собой.
— Сдаешься на милость победителя? — крикнула Мария, когда он на мгновенье выпустил ее из своих объятий.
— Да, сдаюсь! — Он тяжело дышал. — С условием, что ты сядешь рядом.
— Но мы с тобой непременно будем купаться! — Она знала его водобоязнь. — И на самом рассвете, когда солнце встает из-за моря!
— Да, да! — Он все старался вырвать у нее вожжи: вдруг кто-нибудь увидит их сумасшедшую езду!
— И ты ни о каких делах, процентах, усовершенствованиях и прочей ерунде думать не будешь?