— Возвращаюсь к старым мутонам…
Выдержал многозначительно паузу, поднял брови и выпятил губу…
— Пишу-с…
И, сделав зайчика, пухлыми пальцами ткнул меня в бок.
— Значит, обратно в литературу?
— Значит… Пора! Вроде отдохновения… Как Цинциннат.
И вдруг зловеще сверкнул глазами.
— Пи-и-шу-с! — погрозил он кому-то интонацией и перстом в пространство. — На-апомню о себе. Многим весьма напомню. Я ведь каждый вечер, отходя ко сну, занотовывал вкратце. Встречи с важными обоего пола персонами. И теперь сии голые скелеты облекаю в соответствующие словесные тела и художественные краски. И вот, не угодно ли им передо мною: к расчету стройся! Коемуждо по делам его. Могу сказать одно: весьма и весьма многим не понравится, ибо я прежде всего нелицеприятен. За пятьдесят пять лет прохождения в классных чинах накопилось. Я ведь не только с сановниками, но и с царями беседовал. Впрочем, и о малых сих не забываю. И малым сим у меня в ковчеге ноевом отведено надлежащее место, так сказать, для фона, на коем будут и настоящие фоны. И расхохотался, довольный собственным остроумием…
— Да, и настоящие фоны. Можете воспользоваться — дарю!
Свеликодушничал он: бери-де, мне не жалко!