— Ну, а что русские солдаты делают, когда они ворвутся?
— Боем? То есть, по согласу, или силком?
— Нет, после сражения?
— Беда вам тогда: от аула одни головни останутся. Ни единой целой сакли. И зверю, и птице небесной деваться некуда… Гимры мы под корень срезали, Баязетли — точно бритвой… Где стоял Сурхан, — голый камень теперь… Ну, а если добром — с хлебом и солью — первые друзья! Пальцем не тронем, не только что…
— Ну, а с женщинами и девушками как?
— С бабой русский солдат не сражается… — и он засмеялся. Ему с каждым мигом делалось всё веселее. — Вот погоди, — скоро и до ваших Салтов доберутся… Так ты и знай — чуть что, сейчас сюда с Аслан-Коз. Я вас спасу. Не то — пропадом пропадёте… Да гляди — не дури! За кинжал не хватайся… Тихо, смирно веди себя. А там уж моё дело — приберечь вас… Наш солдат добёр, только ты не дразни его, а то как расколыхаешь, так он и тебя штыком ткнёт. С ним тоже шутки плохие… А ты вот что скажи мне, Джансеида хочешь увидеть?
У той только глаза засверкали в ответ. Она отвернулась к окну сакли, в которое зеленела ветка карагача, и голубело вдали безоблачное небо.
— Вижу, — хочешь… Мы тебе всё это обляпаем. На меня надейся: я тебя не выдам! Только надо мне знать, — что у вас на джамаате задумали… Всё едино — я помешать не могу…
— Ничего не задумали. Русские близко… Ильгеринские прошли… Две башни у Субархинского моста взяли и снесли прочь… Теперь к нам подвигаются…
Страшно хотелось Степану «ура» крикнуть, да во время поостерёгся.