— Хатхуа храбрый джигит.
— Знаю… Нового ты мне ничего не сказал, Амед. Хочешь, сейчас же уезжай?
— Нет, позвольте мне остаться! Здесь каждая рука нужна будет. Мне и отец велел без креста с птицей[1] не возвращаться… Потом вам нужен будет человек, знающий горские адаты и наречия. Почём знать, может быть, я очень пригожусь ещё.
- Да сколько же тебе лет?
— Шестнадцать! — и затем, заметив удивление и нерешительность Брызгалова, Амед гордо прибавил, — я уже убил Гассана-Али. Грудь с грудью с ним встретился!.. Лучше меня никто в Елисуе не владеет шашкой, а птиц я на лету бью из винтовки.
— Ну, Бог с тобой! Оставайся, Амед. Я велю сейчас отвести тебе помещение.
— Не надо! Я до утра под деревом засну… Я привык, я горец, а днём пойду к своему кунаку.
— Кто у тебя здесь?
— Офицер, белый такой, черкеску носит и голову бреет.
— Ах, Кнаус!.. Ну, ступай!