Между тем как дети, сидя на дворе, слушали рассказ Орла и смотрели на свет сквозь хрустальные призмы, принесенные им Орликом, пан Бейер слушал рассказ бабушки о разливе воды и о различных новостях истекшего года.
— А здорова ли семья моего собрата Ризенбургского? — спросил Бейер.
— Здорова, — отвечала пани Прошкова. — Аннушка сильно растет; мальчики ходят на Красную Гору в школу: им там ближе, чем в город. Меня удивляет то, что до сих пор еще нет охотника: он сказал, что зайдет повидаться с вами, идя на тягу. Он был у нас утром и принес мне из замка известие, что там получено письмо из Вены. Я тотчас пошла в замок и узнала, что Гортензии лучше, что княгиня, может быть, приедет сюда к празднику жатвы, останется здесь около двух недель, а потом поедет во Флоренцию. Теперь я надеюсь, что муж проживет зиму с нами: княгиня, говорят, не возьмет с собою свиту. Через столько лет, опять подольше проживем вместе.
Давно уже пани Прошкова не говорила так много, давно не была так покойна, как в этот день, когда получила утешительное известие о том, что муж приедет.
— Слава Богу, что барышня избавилась от этой болезни: было бы очень жаль это молодое, доброе создание. Мы все молили Бога помочь ей, и вчера еще Цилка Кудрна плакала о ней.
— Еще бы ей не плакать, — заметила пани Прошкова.
Пан Бейер спросил, что это значит, и бабушка рассказала ему о своем посещении княгини, причем приписала Гортензии всю заслугу в улучшении положения семьи Кудрны.
— Я слышал, — начал охотник, — что Гортензия дочь ...
В это мгновение кто-то застучал в окно.
— Это кум; я узнаю его по стуку. Входите! — довольно громко закричала пани Прошкова.