— Ах, дитя мое, лучше всего было бы для нас троих спать с отцом в могиле,— вздохнула женщина, прижала к сердцу малыша и залилась слезами.
Войтех заплакал вместе с ней, и так, в слезах, они медленно побрели по мосту на другую сторону.
У последнего двора возле моста несколько батрачек вязали свясла[5] и без умолку громко болтали о всякой всячине. Когда Караскова проходила мимо ворот, они увидели ее.
— Куда она тащится с детьми? — спросила одна из них.
— Куда? Наверное, заработать что-нибудь хочет,— сказала другая.
— Ну уж, она и на кусок хлеба не заработает.
— Не бери греха на душу, Катержина,— прикрикнула на нее старуха.— Караскова хорошо работала, пока была здорова, а теперь на нее смотреть жалко. Она, бедная, потеряла мужа, досыта хлебнула горя, захворала, а чем — неизвестно. Это что-нибудь да значит!
— По-моему, она уже полгода больна лихорадкой.
— Вот именно, полгода,— опять отозвалась старуха,— она не может от нее избавиться и при этом кормит еще грудью ребенка, а ест одну картошку. Ее пожалеть нужно. Как вспомню, какая она девушкой была: кровь с молоком, бойкая, как волчок, всегда чистенькая, как цветочек. Из-за нее барыни ссорились, каждой хотелось взять ее в горничные, так хорошо она владела иглой.
— Если бы она не испортила себе жизнь из-за Карасека, то не дошла бы до этого.