— Ну, так сходи к нему еще раз да скажи, что я очень прошу его потерпеть до первого, тогда я с ним рассчитаюсь.
Служанка уходит.
— Безобразие — устраивать такой шум из-за какого-то пустяка! — кипятится советница и начинает накрывать на стол.
Барышня Камилла не замечает ничего, что делается вокруг, щеки ее горят от волнения, глаза затуманены; вдруг она опускает голову на руку, закрывает глаза, рука с книгой падает на колени.
— Да что ж это ты, уж не уснула ли над своей книжкой? Пойди хоть оденься, чтоб все было прилично и этим сплетницам не о чем было бы судачить. Да поправь локоны-то, ведь знаешь, что сегодня герр фон Ослов приведет того кавалера, который так много танцевал с тобой на балу,—как бишь его, вот забыла,—говорят, он сын гутсбезитцера[3] из Австрии.
Барышня несколько приходит в себя, потягивается, зевает, потом прячет книгу в столик, не спеша поднимается и произносит:
— Ах, мутти, я так устала — прямо вся разбита! После этого она подходит к столу, осматривает все тарелки, берет с одной пончик и начинает есть.
— Ради бога, оставь пончики! — пугается мать.— Я все пересчитала — каждой по одному, да еще три лишних, чтоб не подумали, будто у меня их в обрез. Да разве накормишь эту ораву? Одна аптекарша в состоянии волка целиком съесть, а старая Клепанда, сама знаешь, в таких случаях нарочно не обедает!
— Еще и эта! Ну, зачем ты, мутти, приглашаешь ее? Она ведь так вульгарна...
— Вот это было бы красиво, если б я ее не позвала, уж тут-то она распустила бы язык!