Павлова пришла в судебное заседание без четко выраженной точки зрения на исход дела Сударевых.
Она не во всем осуждала Елену Кондратьевну; как и истец Сударев, она находила, что ответчица заслуживает снисхождения: ее жестокое отношение к свекрови продиктовано болезнью психики. Эту раздавленную горем женщину надо не осуждать, а лечить. Может быть, и Сударев поступил бы правильнее, если бы на время уступил жене. Возможно, этим путем скорее удалось бы погасить семейный конфликт… Павлова не могла остановиться по этому делу на чем-нибудь определенном. Слишком много пришлось ей в своей судебной практике встречать невесток-эгоисток, безвольных сыновей — мужей этих эгоисток, обездоленных матерей и отцов. Бессердечное отношение к старым людям не находило оправдания в душе судьи…
Перед выходом состава суда в зал заседания в совещательную комнату вбежал взволнованный Сударев.
— Удалите ее, — обратился он к Павловой, — умоляю вас, товарищ-судья, удалите… Она ничего не должна знать… Это ее убьет…
— Вы о ком? — удивилась Павлова.
— Пришла мать… удалите ее… меня она и слушать не желает.
Павлова задумалась.
— А знаете что, Сергей Васильевич!.. Пусть ваша мамаша останется. Взгляните трезво в глаза правде. По-моему, лучше вашей матери узнать обо всем здесь, в суде, чем от третьих лиц.
Павлова преследовала не только эту цель. Она не хотела напомнить Судареву о своем желании побеседовать с его матерью, не хотелось ей уличать во лжи солидного человека («мать больна, живет за городом»). Сейчас представился удобный случай провести эту беседу публично, в открытом судебном заседании.
— Мы допустим вашу мамашу свидетелем…