Девочка почувствовала во сне страшную боль в руке, заплакала и проснулась от собственного плача. Прежде всего переложила неудобно лежавшую больную руку. Потом стала радоваться, что все про волка было лишь сном.
Боль не унималась, а скорее усиливалась. Жгла и жгла.
А в избе все спали крепким равнодушным сном.
С полатей, с печки, изо всех углов храпели каким-то особенным, самодовольным, торжествующим храпом.
И Надька стала думать про них, про всех, так безмятежно храпевших.
Что это за люди?.. Какие они, хорошие или плохие?.. Кто они ей?.. Кто она им?..
…«И у каждого из них по две руки… Только одна она однорукая… Это даже Устя сказала сегодня Гавриле Силантичу»…
С утра опять наведывались любопытствующие бабы, будто мимо идучи. Войдут в избу, состроят сочувственное выражение лица. Пошарят вокруг навостренными глазами, послушают других, скажут и от себя несколько доброжелательных слов по поводу Надькиного несчастья и уходят.
— А вчерась, сказывают, никто больше бить-то шерсти не мог… Как ни начнут, так Надькиного мяса кусочки в шерсти попадаются… Так и бросили, разошлись…
— Добро лошадь-то умная, даром, что старая… А кабы лошадь, видя такое дело, сама не остановилась, по плечо Надькину руку затянуло бы…