Она бежала к своему дому напрямик и с такой быстротой, как будто за ней гнались. Девчонки, мальчишки на момент даже остолбенели, стояли и молча глядели вслед убегающей.
Отбежав на некоторое расстояние, Надька услыхала, как какая-то из девчонок, позади ее, громко закричала другим, видно вновь появившимся на улице:
— Опоздали! Опоздали! Косорукая уж ушла!
— Чего же ты больно скоро вернулась? — удивилась ее возвращению Устя.
— А чего хорошего на воле-то? — отвечала Надька. — Холодно больно.
И полезла на печку, как будто погреться.
На широкой печке было рассыпано для просушки к помолу несколько мер ржи. И Надька, забившись в самый темный уголок печки, села там в мягкую нагретую рожь; глубоко запустила босые ноги в приятно щекочущее зерно, как в песок; сидела в полупотемках, обхватив руками колени, и думала, думала…
«Ее руку спасли, это верно… Рука у нее цела, цела, это правда… Но у нее не такая рука, как у всех… Она — косорукая… Это вся деревня знает»…
На другой день Надька к девчонкам уже не пошла.
Не пошла она к ним и на третий и на четвертый день. Старалась вовсе не показываться на улице. Ходила только туда, куда ее посылала сестра, — по делам. В остальное время или работала по дому и двору или играла сама с собой.