Надькину руку развязал и тряпки бросил в таз на полу фельдшер Иван Максимыч, пожилой человек весь в морщинках, насквозь пропахший табаком, в очках, с широкими, круглыми ноздрями.
Он был хороший человек, Надька его знала.
Кровь закапала с ее руки на пол, и Иван Максимыч придвинул ногой таз, в середине которого возвышалась гора Надькиных окровавленных тряпок.
Надька, несмотря на весь страх, все-таки краешком глаза взглянула на свою руку. Но никакой руки она не увидела. Вместо руки темнел кусок кровенящегося мяса и на нем в нескольких местах белели вывороченные ногти.
Доктор сел на стул, подъехал на нем вплотную к Надьке, взял ее раненую руку пониже локтя, поднял кистью вверх, осторожно поворачивал перед собой, рассматривал, искал, где начала, где концы.
— Так… — проговорил он раздумчиво и все смотрел на Надькину руку, все смотрел. — Так…
Появление на приеме Надьки с искромсанной рукой нисколько не изменило настроения ни доктора, ни фельдшера. Оба они были так же спокойно-деловиты, как и до ее приезда. Словно ничего плохого ни с кем не случилось, и протекала самая обыкновенная, самая нормальная, будничная жизнь.
— Рана инфецирована[1] …—тихо произнес доктор, как бы самому себе, и потом громко, грубовато — Водой мыли?
— Мыли, — охотно и подобострастно подхватила Устя, склонившись к доктору. — Очень хорошо мыли, много воды вылили, цельных три ведра.
Доктор криво ухмыльнулся фельдшеру.