Ободренный неожиданной поддержкой, Матвеевич подошел ближе к Василию и сказал:
— Удобрения за три километра на себе возить… За стройматериалами ночью на лесосеку ехать… Не жалеешь ты народа, Василий Кузьмич!
— Я вас не жалею?! — Василий шагнул вперед. Он стоял теперь на зыбкой тесине над черной урчащей водой. Темная вена набухла над бровью и пересекла лоб. — А вы сами себя жалеете, когда молотите под открытым небом и тонны зерна пускаете по ветру? Вы сами себя жалеете, когда у вас лошади студятся в дырявых стойлах? Вы какой от меня хотите жалости? Вон к ней, к Маланье, идите за жалостными словами! А моя жалость — мой приказ! Лес возить, удобрения возить, стройматериалы возить!. Вот она, моя жалость!
Он перешел через яму и настежь распахнул дверь. Надоедливая Славкина песня проникла в комнату:
Ты жалейка, жалейка моя…
Василий глотнул холодного воздуха и поправил сбившуюся на сторону шапку.
— Приказ председателя есть приказ. Тут дело не только в бревнах, а в принципе. Пошли, Матвеевич, на конный. Я сам с тобой пойду. Приучаться надо к порядку и дисциплине.
Обернувшись с порога, он бросил Валентине:
— А тебе, Валентина Алексеевна, самое подходящее занятие — на жалейке дудеть.
Матвеевич вышел за ним и цыкнул на Славку: