Василий окинул взглядом свою изменившуюся комнату, Валентину и Буянова — полувоенных, полуштатских, молодых, красивых, уверенных, — улыбнулся и мысленно заключил:
«А ведь, пожалуй, подходяще получается… Пожалуй, сильно…»
Такое же ощущение было и у Валентины и у Буянова. Буянов любил и уважал свою профессию, и это чрезмерное уважение распространял на самого себя. Он полагал, что будущее принадлежит радио и электричеству. Кроме электричества и радио, он признавал только атомную энергию, а ко всем остальным завоеваниям техники относился с легким пренебрежением очень молодого и очень увлекающегося человека. Себя он считал единственным в колхозе представителем технической интеллигенции и знатоком современной техники, лишенным «настоящего масштаба» работы по воле злого случая. До войны, когда он учился и работал на строительстве крупнейшей гидростанции, и во время войны он состоял в сильных партийных организациях. По сравнению с ними колхозная партийная организация из трех коммунистов казалась ему маленькой и слабой. Он шел на собрание, уверенный в том, что окажется здесь самым бывалым и культурным человеком.
Первый вопрос повестки дня — выборы секретаря — разрешили быстро и единодушно: выбрали Валентину.
Шел к разрешению и второй вопрос — об организации труда в колхозе.
— Ну, как будто все ясно? Обсудили, постановили без лишней волокиты! — сказал Василий.
Валентина поднялась с места:
— Нет, не все! Разрешите мне, товарищи.
Ее строгие летящие брови были приподняты, и это придавало лицу выражение решительности и самоуверенности.
— Давай, Валентина Алексеевна! О чем ты хочешь добавить?