— Никак отдышаться не можете? В город едете?
— В город…
Она действительно все еще не могла отдышаться от бега по угренским улицам и опомниться от пережитых волнений.
— Добре, добре…
Свободно, словно шагая по ровному месту, он прошел по заставленному мешками и бидонами проходу и сел у окна.
За окном вровень с поездом летело утреннее красное солнце. Когда поезд шел луговинами, оно замедляло ход и плыло вслед за ним неторопливо и ровно; когда поезд входил в перелески, оно неслось, как птица, рябя и мелькая за вершинами.
Авдотье в течение многих лет не приходилось ездить по железной дороге, и теперь все было ей вновь: и говор множества людей, и подрагивание вагона, и стремительное солнце за окном.
Сперва она не различала лиц и разговоров — все сливалось для нее в одно движущееся целое, и только постепенно стали различимы отдельные фразы и возгласы. Из общего гула вырвался откуда-то из-за перегородки дребезжащий голос.
— И как пошла она подыматься, как пошла! Колосья в ладонь! Тогда приходит к Олюшке этот агроном, который перечил, с повинной головой и говорит… — Голос потонул в шуме, а вместо него вынырнули и высоко всплеснулись очень звонкие и отчетливые слова:
— У меня заготовка не кончена, а район говорит: давайте трелевку!