Собеседники умолкли и взглянули на Авдотью. Они увидели овальное бледное, с едва проступившим от волнения румянцем лицо, с большими синими глазами. Лицо было немолодое, но черты его всё ещё сохраняли детскую мягкость и расплывчатость, оно, казалось, выступало из утреннего тумана, смягчавшего его линии, придававшего лицу что-то по-утреннему чистое.
В первую минуту собеседников удивило неожиданное вмешательство в разговор незнакомой колхозницы, но тут же они увидели в ней искреннее увлечение делом, свойственное им самим, и поняли ее.
А Авдотья доверчиво смотрела на них и уверенно продолжала:
— И с чего бы это, мы ума не приложим. Районных агрономов вызывали — ничего не могли объяснить. В науке, говорят, не выяснена причина.
— А вы откуда? — спросил высокий оживляясь.
— Я из Угренского района. Из колхоза «Первое мая».
— А пасеки вы на клевер вывозили? — вступил в разговор толстяк.
— Вывозили. Правда, пасеки у нас небогатые, всего-навсего семь ульев. Но скажу я по правде, немного от наших пчел пользы. Сколько я за ними наблюдала, не глубоко они берут. Бывало, как пчелка сядет на цветок, так я-то голову пригну и погляжу на нее сподниза. — Авдотья приподняла над скатертью ладонь, склонила голову и сбоку взглянула на ладонь, показывая, как она смотрит на пчелу «сподниза».
В этом мгновенном жесте было столько природной, не осознанной грации и так доверчивы и серьезны были синие глаза женщины, что все невольно улыбнулись ей.
— Ну, и что же? — торопил толстяк.