Тишина была певучей и сторожкой, люди избегали громко говорить, словно боялись спугнуть подходившую тучу.
В сдержанном волнении приглушенных голосов, в плавности бесшумных движений, в напряженности и сходстве этих поднятых к небу, обращенных к востоку лиц было что-то не то праздничное, не то торжественное. Выйдя из власти сна, люди уже попали во власть этой тихой и плавной ночи, во власть этого взволнованного ночного ожидания.
Изредка скрипели калитки, стучали створки окон.
— Нету ли каравая? — спрашивал кто-то. — Каравай нужен круглый, цельный, непочатый!
Молодой и незнакомый женский голос говорил тихо, страстно, жалобно и торопливо:
— Неужто она к починковским уйдет? Это же несправедливости! Разве они так, как мы, работали, разве так пахали, так сеяли?
Метеором на тихую улицу ворвалась Фроська.
— Пособите! — со слезами в голосе говорила она. — У нас земля нерыхленая! С нашего косогора вода, как со стекла, сбежит! Пособите! Мы вам после всем звеном отработаем!
Василий встал на крыльцо правления и поднял руку. Взволнованное ожидание людей надо было превратить в энергичное действие.
— Товарищи! — звучно сказал он. — Все на поля! Бригадиры! Рыхлить там, где, недорыхлено! Всех свободных людей на Фросин косогор! Мы не потеряем ни одной капли! Ни одна капля не должна пропадать даром!