- Эге! - вскричал Иван Степанович. - Бобылев, да ты, никак, стал хитрить? Я спрашиваю: какая служба больше тебе по сердцу? Ну, чем бы ты хотел быть, подьячим или вахмистром? Ну, что переминаешься! Говори!
- Не могу знать, ваше высокородие!
- Тьфу ты, братец, какой! Я толком говорю, ну, послушай, в какой службе молодой парень сделается скорее человеком: в статской или в военной?
- Где в статской, ваше высокородие! - промолвил, переминаясь, Бобылев. - Там выправка совсем не та, вот в нашей фронтовой, не то что господин, а какой-нибудь зипунник, вахлак, и тот как раз молодцом будет… Оно, конечно, - продолжал Бобылев, посматривая на Авдотью Михайловну и Машеньку, - подчас трудненько бывает, да и не наше дело толковать, где хуже, где лучше: про то знают старшие.
- Ну, видно, старшие-то тебя порядком напугала - прервал мой опекун, указывая с улыбкою на свою дочь и жену, - не смеешь про свою прежнюю службу доброго слова вымолвить, а вспомни-ка, Бобылев, старину! Помнишь, как мы с тобой под Абесферсом…
- Эх, не извольте говорить, ваше высокородие! Не мутите душу!
- То-то же! Да и то правда, что об этом толковать - дело кончено!.. Послезавтра, Сашенька, ты получишь подорожную из города, а там отслужим молебен, да и с богом! Ну, нахмурились!.. Опять плакать!.. Полно, жена! Машенька!.. Что, в самом деле?.. Ведь не навеки расстаетесь!
- Да уж позволь ему, Иван Степанович, - сказала Авдотья Михайловна, - хоть через год-то приехать в отпуск.
- Эх, полно, матушка! Уж я вам сказал, что этого не будет. Дайте ему хоть три годка-то сряду послужить порядком.
- Да ведь Москва не так далеко отсюда, - проговорил я робким голосом, - я в три недели успею побывать у вас и воротиться.