— У какого-то Рокотова!.. — повторил Лаврентий Никитич. — Вишь, как изволит поговаривать!.. Этот Рокотов при царе Алексее Михайловиче заседал в боярской думе, и сам государь не называл его каким-то, а изволил чествовать Лаврентием Никитичем.
— Так это вы, государь мой, Лаврентий Никитич Рокотов? — сказал Мамонов.
— Я, батюшка… имя и отечества твоего не знаю, да, по правде сказать, и знать не хочу.
— Лаврентий Никитич! — молвил Прокудин.
— Я все молчал, Максим Петрович, — прервал Рокотов, — а теперь как дело дошло до меня, так не мешай мне говорить. Ты, голубчик, называешь себя Мамоновым и сказываешь, что приехал по царскому указу. Вот Максим Петрович и поверил тебе на слово, а коли ты ко мне пожалуешь, так я тебе вперед говорю, что у меня на одних-то речах не много выторгуешь.
— Что ж вы думаете, государь мой, что я самозванец какой-нибудь? — сказал вспыльчиво Мамонов.
— А кто тебя знает! Коли Гришку Отрепьева угораздило назвать себя царем русским, так не велика важность, если какой-нибудь пройдоха напялит на себя немецкий кафтанишко, назовется каким-то Мамоновым и приедет будто бы по царскому указу, а в самом-то деле, чтоб сорвать что-нибудь… Ведь голь хитра на выдумки!
Мамонов вспыхнул. Он вынул из кармана бумаги и, подавая их Прокудину, сказал:
— Я точно виноват: мне следовало бы начать с этого.
Вот сенатский указ на мое имя и регистр дворянам, которых требуют на службу.