— Очень ласково.
— Очень ласково! Да это еще ничего: Максим Петрович человек радушный, ты же приехал к нему с добрым делом; на его месте и всякий обошелся бы с тобой ласково.
— Нет, дядюшка! сначала он был только приветлив со мной, а под конец так меня обласкал, что я и слов не нашел. Уж он хвалил, хвалил меня!.. А как стал прощаться со мной, так назвал другом сердечным.
— Ну, это не дурно. А намекал ли он тебе что-нибудь… знаешь, о том?..
— Как же, дядюшка, и очень намекал…
— И это хорошо! Максим Петрович не скажет слова на ветер — не такой человек. Да и ты не глупо сделал, племянник: расхвалил русских генералов, а немецкого-то генерала ругнул… Умно, любезный, умно! Потешил старика…
— Я говорил это, дядюшка, не ради его потехи: это-сущая правда.
— И, Василий! Ну хоть бы и душой-то немного покривил, что за беда! Ведь немцам от твоих слов ни хуже, ни лучше не будет, а Максиму Петровичу это как маслом по сердцу!.. Так ты, племянник, хочешь, чтоб я с ним опять речь повел об Ольге Дмитриевне?
— Ах, сделайте милость, дядюшка!
— Ну так и быть, попытаемся еще разок. А ведь обидно будет, коли он и теперь так же заломается…