— И я то же мекаю, Кондратьевна. Да вот хоть нынче ночью мне не спалось, — слышу, она щелкает орехи. «Откуда это у тебя, Настька, орешки-то завелись, а?» — спросила я. «Добрые, дескать, люди подали». А я себе думаю: «Врешь, проклятая, купила!» Ну, где слыхано, чтоб милостыню подавали калеными орехами!
— То-то и есть, Федосьевна: приемыш все приемыш! А мало ли я с ней горя натерпелась! Вот ровно четырнадцать годков, как ее в Петров день подкинули; я взяла ее на свои руки, ноченьки целые не спала; выкормила рожком, сколько денег на молоко поистратила, а вот тебе и спасибо!..
Тут подошла к избе безобразная девчонка в лохмотьях, сверх которых висел у нее через плечо на мочальной веревочке сплетенный из лыка кошель.
— А, это ты, Настька! — сказала Кондратьевна. — Поди-ка сюда, поди!.. Да постой, постой! — продолжала она, схватив ее за руку. — Куда ты?
— В избу, бабушка, погреться, — отвечала девочка Я вовсе окоченела.
— Вишь, барыня какая, — окоченела!.. Мы и старухи, да в избе не сидим.
— Да полно, бабушка, отцепись, — пусти!..
— Погоди, голубушка, не замерзнешь. Ты мне скажи, где ты до этой поры таскалась?
— Мало ли где: в Чертолье была, у Арбатских ворот, здесь, по Знаменке, ходила…
— А много ли выходила?..