— А я было как перепугался! Глядя на тетушку…
— Ты подумал, что мне уж отходную читают? Ну, что с ней будешь делать: ревет себе, да и только!
— Батюшка Данила Никифорович!..
— Что, матушка Марфа Саввишна, иль еще вдоволь не наплакалась?
— Да как мне не плакать? Ну посмотри на себя, на кого ты походишь?
— А что и в самом деле: чай, годков десять с плеч свалилось?.. Дайте-ка мне зеркальце!.. Ступай, любезный, — продолжал Данила Никифорович, обращаясь к цирюльнику, — скажи дворецкому, чтоб он тебе заплатил.
Цирюльник, как истый немец, вытер не торопясь свои бритвы, уложил их бережно в футляр, свернул бритвенный ремень и, поклонясь с той гордой важностью, которою вообще отличаются все немецкие ремесленники, вышел вон из комнаты.
— Ну что, Марфуша, — сказал Данила Никифорович, обтираясь мокрым полотенцем, — ведь этак-то гораздо лучше?
— Помилуй, батюшка, да что тут хорошего? А грех-то какой, грех!..
— И, полно, жена!.. Коли нет греха стричь волосы, так какой же грех обрить себе бороду?.. Ведь это все едино. С нас будет и старых грехов, матушка, так новых-то выдумывать нечего.