— Да что ему борода, батюшка, — прервал дворецкий, — у него борода-то выросла, да ума не вынесла. Я уж тебе докладывал: что его держать во дворе: он и в пастухи-то навряд годится.
— Эх, Прокофий, стыдно, брат!.. Ну, кто говорит: сына не за что и хлебом кормить, да отец-то служил мне тридцать лет верою и правдою… Эй ты, простофиля!., пойди, скажи… Да нет, — переврешь, дурак!.. Пошли Андрюшку.
Через полминуты вошел в комнату здоровый и рослый детина лет тридцати; все платье его было в снегу.
— Что ты это, братец, — спросил Максим Петрович, — иль валялся по снегу?
— Никак нет, — отвечал слуга, — я ходил сейчас на погреб.
— И тебя этак занесло?.. Ну, видно, погодка!
— Не приведи Господи, батюшка, и снизу и сверху, метет.
— Темно?
— Зги Божьей не видно.
— И холодно?