— Эка важность!.. Кушай, любезный, кушай!
— Никоим родом не могу, Лаврентий Никитич, душа не принимает.
— Вот то-то и есть, братец, набаловался ты у этих немцев, ведь они, чай, гостей-то своих счетным зерном кормят. Вот, примером, вчера на бесовском сходбище, у этого собачьего сына, Гутфеля, уж верно также для гостей ужин был; чай, по ломтику протухлого сыра да по селедке на брата — кушай на здоровье! А что, Ардалион Михайлович, как ты свой ломтик сыру скушал, так другого и не попросил?
— Кто? Я-с? Помилуйте, стану я эту немецкую дрянь есть! Я и на вечеринке-то у пего был ради того только, чтоб пересказать вам…
— Да, да!.. Ну, что эта дура, Ханыкова, была там со своей племянницей?
— Была, Лаврентий Никитич.
— Срамница!.. Что ж, они плясали?
— Плясали, да еще как, батюшка: всех немок за пояс заткнули!
— Бесстыдницы этакие!
— Лишь только вошли, вся молодежь так к ним гурьбой и бросилась — и немцы и русские; а они с ними и пошли тара-бара, — и так и этак, и по-немецки…