— Ну, как изволишь! — сказал дворецкий, вставая. — Да не погневайся, батюшка, — промолвил он, помолчав несколько времени, — дозволь спросить: что это тебя так тревожит?.. Вот ты другой день все как будто бы задумываешься… Или эта грамотка, что прислал к тебе вчера с ходоком из Москвы приятель твой, Лаврентий Никитич Рокотов?..
— Да, — прервал Максим Петрович, — хорошие получил я от него весточки! есть чему порадоваться!..
— А что такое, батюшка?
— Худо, брат Прокофий, больно худо!.. Мы здесь живем в глуши, у нас все по-прежнему: тишь да гладь да Божья благодать. А кабы ты знал, что на Москве-то делается…
— А что, сударь?.. Неужели опять стрельцы завозились?
— Вот до глухого вести дошли — стрельцы!.. Да об этих мятежниках давно и речи нет. Мы и прежнего-то срама не переживем… Помилуй, братец, кто нынче станет бунтовать против помазанника Божия?..
— Так что ж, батюшка? Уж не швед ли опять поднялся на святую Русь?
— Куда ему!.. И король-то их без вести пропал: говорят, в плену у турского салтана.
— Так все ли здорово в Москве?.. Не мор ли, батюшка?..
— Что мор! Господь казнит, Господь и помилует; а там, глядишь, опять пойдут времена благодатные.