— Здорово, друг сердечный! — сказал Данила Никифорович, подходя к Прокудину. — Ну что ты на меня смотришь?
— Да вот гляжу, батюшка! Откуда Господь шлет мне такого сердечного друга?
— Скажи пожалуйста!.. Так ты по голосу-то меня не узнаешь?
— Господи, Господи! — вскричал с ужасом Прокудин, — Данила Никифорович!
— Да, любезный, это я…
— Ты?.. Да, нет, нет! Это демонское наваждение!.. В этом немецком кафтане… с бритой бородою!.. Фу, батюшки, в глазах позеленело, ноги подкосились! — прибавил шепотом Максим Петрович, опускаясь в кресла, которые ему пододвинула Аграфена Петровна.
— И, любезный! — сказал, садясь подле него, Данила Никифорович, — есть от чего ногам подкоситься!
— Ну, — промолвил Максим Петрович, — этого-то уж я никак не ожидал!.. До меня слухи дошли, что сестра водит хлеб-соль с немцами и что они, проклятые, каждый день к ней таскаются. Ну, так и есть, подумал я, вот уж один немец налицо! Немец!.. Данила Никифорович!
— Эх, полно, Максим Петрович! Ну, что, в самом деле: погневался, пожурил, да и будет!
— А что, старинный друг и приятель, — продолжал Прокудин, — скажи-ка мне по совести… О, Господи! и спросить-то страшно… Да уж так и быть — режь одним разом!.. Что ты, Данила Никифорович, веру переменил?