- Какой вздор! - сказал я, взглянув невольно на окно.
- Нет, не вздор! - продолжал Заруцкий.- Мы все имеем какую-то врожденную наклонность верить чудесному; и хотя страх - чувство вовсе не приятное, но мы любим это судорожное сжимание сердца, этот холод, которым обдает нас с ног до головы, когда нам кажется, что мы видим что- нибудь неестественное, и коль скоро мы дадим волю нашему сознанию, лишь только оно возьмет верх над рассудком, то мы готовы верить всему, пугаться всего, и точно так же, как в сильной горячке, хотя и сохраняем физические наши способности, а, несмотря на это, и видим, и слышим, и даже чувствуем все навыворот. Но вот, кажется, и полночь… чу! На дворе стали бить часы.
- Как страшно завывает этот колокол, - продолжал Заруцкий, считая вполголоса удары. - Пять… шесть… Не правда ли, что в этом звуке есть что-то могильное, злове щее? Восемь… девять… Как заунывно и протяжно раздает ся этот Глагол времен - металла звон!.. Одиннадцать… двенадцать!.. Боже мой!.. Смотрите, смотрите!.. Что это?
Я вскрикнул, Кольчугин уронил на пол свою трубку, исправник и хозяин вскочили с своих мест, и все взоры, по направлению руки Заруцкого, обратились на одно из окон кабинета.
- Кой черт! - вскричал хозяин. - Да что ж он видит? Не знаю, как вы, господа, а я не вижу ничего.
- И я также, - сказал Кольчугин, подымая свою трубку.
- Ах он проказник! - прервал исправник с громким хохотом.- Смотри, пожалуй, как он всех нас переполошил! Ого! Да ты, брат, славный актер, - продолжал исправник, обращаясь к Заруцкому. - Полно, полно, любезный! Не кобенься - никого не обманешь.
Я взглянул на моего приятеля - нет, это не комедия! Его почти безумный и неподвижный взор был устремлен на среднее окно кабинета; все члены его дрожали, волосы стояли дыбом, а на помертвевшем лице изображался не изъяснимый ужас.
- Что ты, что ты, мой друг, - спросил я, подходя к нему, - что с тобою сделалось? Заруцкий не отвечал ни слова.
- Не трогайте его, -сказал исправник, - он теперь на сцене и так сроднился с своею ролею, что не хочет с нею расстаться.