Я оглянулся — но на багряном фоне заката я видел лишь горделивый профиль Реи в золотисто-бронзовом ореоле ее волос, выбивавшихся из-под тускло блестевшего шлема.
Непонятное волнение мешало мне говорить.
— Что с тобой, Антреа? — с беспокойством спросила Рея, и пристально взглянула мне в глаза.
Должно быть, мой взгляд был достаточно красноречив. В вечернем сумраке я увидел, как побледнело ее лицо.
— Становится холодно… — как-то глухо произнесла она и зябким движением поправила плащ, соскользнувший с плеча. — Надо вернуться…
Мы двинулись по направлению к дому, в широких окнах которого отражались последние краски заката.
У дверей мы простились, как всегда, поднятием руки. Я невольно пожалел, что тридцатый век отнял у меня право поцеловать эту руку.
На другой день профессор Фарбенмейстер с утра увлек меня в библиотеку и заставил под диктовку составлять какой-то список мудреных названий, необходимых ему для дальнейших работ. Время тянулось невыносимо медленно. Реи я не видел весь день до самого вечера, когда она пришла, чтобы позвать меня принять участие в игре в мяч.
Профессор сказал, что придет попозднее, но я не заставил просить себя дважды.
За время нашего полудобровольного заключения в доме профессора Антея мне уже несколько раз приходилось наблюдать за этой излюбленной игрой молодежи XXX века. Что-то знакомое — не то от лаун-тенниса, не то от баскет-болла, мелькало в некоторых движениях и приемах играющих. Играли по обыкновению трое: Рея, ее брат Фер и смуглый, темноволосый юноша, помощник профессора Антея — Унаро, которого я видел в первый день нашего появления в новом мире.