Когда по цепному мосту карьером прошли первые конники с красными лентами поперек папах, эшелон „пятьдесят два", медленно выбираясь из пустых составов на путях, двинулся в сырую ноябрьскую ночь. И два паровоза с пулеметами на тендерах дали полный ход тяжело груженому поезду.
Первый от паровоза вагон был комендантский. Второй имел бельгийские флаги на передней и задней площадках.
Пергаментный полулист на дверях вагона. Смытые дождем слова:
«По соглашению высшего командования, главноначальствующим областью… предоставлен… иностранным гражданам»…
И две печати — бельгийского генерального консульства и главноначальствующего областью.
В этом вагоне ехали девять иностранцев — бельгийцы и французы, англичанин- корреспондент „Daily News", две пожилые дамы, мальчик шести лет и сахарозаводчик Каганский.
Господин консул Жиро, в серо-голубой куртке с круглым бархатным воротом и ночных туфлях, сидит в купэ у господина Каганского. Свечи в подсвечниках, снежно-белые салфетки на столиках в купэ, новенькие кожаные чемоданы и несессеры на полках в полагающихся багажу местах.
В погребце хрусталем и никелем блестит дорожная посуда. В термосе приятное красное слегка подогретое винцо. Каганский аккуратно вытирает салфеткой хрустальные граненые стаканчики.
— В стратегическом отношении положение я бы назвал благополучным. За ночь сделаем не менее 120 км. Беру минимум. Но какие бандиты…
Каганский грустно усмехается…