— Пусти, — задыхаясь, сказал он, — пусти, Федя… Пусти.
Припадок ярости прошел. Волгин выпустил Можайского.
Фигнер стоял вполоборота к Можайскому, он даже не пошевелился и смотрел на Можайского холодно, но с любопытством.
— Александр Самойлович, — дрожащим от гнева голосом сказал Можайский, — ежели вам будет угодно…
— А ты, верно, ее любил… — в задумчивости проговорил Фигнер. — Прости, я не знал… Прости. Ну, хочешь, на колени стану?
— Александр Самойлович, — все еще бледный и весь дрожа, едва выговорил Можайский, — ежели бы это были не вы, ежели бы вы не были славой России…
— Ну, будет, — обнимая его, сказал Фигнер. — Виноват, прости, чего тебе еще нужно?.. Дай руку.
— Когда б вы не были Фигнер, — протягивая руку, сказал Можайский.
— Я таков, какой есть, иным быть не могу. Таким родился и таким умру.
Они пошли к коням.