— Государь повелел положить светлейшего в Казанском соборе, пусть покоится там, осененный трофеями его побед.
— Мертвых легко славить, — коротко заметил Воронцов.
Разговор снова зашел о самых срочных делах. Касаткин осмелился оказать, что, по его разумению, осада Данцига затянулась. Ежели бы удалось поднять мятеж среди жителей Данцига, французскому гарнизону и генералу Раппу пришлось бы плохо.
Воронцов с этим согласился, но подумал, что для такого дела нужен человек о трёх головах, а он такого не знает.
И Касаткин ушел, не решившись сказать о том, что ему было не по сердцу в письме Воронцова.
Семен Романович велел позвать повеселевшего от угощения Волгина. Тот застал Воронцова уже одного. Перед Семеном Романовичем лежали исписанные цифрами листы. Воронцов еще раз перечитал свое собственноручно написанное письмо. Кончив чтение, он подошел к камину, бросил письмо в огонь и мгновение глядел, как исчезал синеватый дымок от разом вспыхнувшей тонкой, шелковистой бумаги. То, что он писал Александру, превратилось в длинные колонки цифр, тщательно выписанных старческой рукой Касаткина.
Затем Воронцов достал плотный, клеенный на полотне конверт, вложил в него шифрованное письмо и запечатал восковой печатью. Взял со стола сумочку желтой кожи, положил в нее конверт и подошел к Волгину.
— Расстегни ворот, — строго и значительно произнес Воронцов.
Он надел на шею Волгину кожаную сумочку и сам застегнул пуговицы сорочки и сюртука.
— Федор Волгин, — сказал Воронцов, — ежели скоро и не жалея жизни своей доставишь пакет, дам я тебе награду, наградой тебе будет воля… Дам вольную. Слово мое крепко.