— Пожалуй… — вымолвил Можайский.
— Но есть и радостные вести. Мир с Персией подписан в Гюлистане. Надеемся, что спокойствие водворится в Грузии и на Кавказе.
— Не обрадуются… — еле слышно сказал Можайский.
— Не обрадуются англичане, — продолжал Данилевский, — они-то и подстрекали шаха к войне с нами и тем самым отвели его от своих индийских владений… Союзники! Турецкие пушкари палили в нас из пушек австрийского литья, у персов находили лучшие английские ружья. Канцлер вновь просил отставки. Ежели государь согласится — один Нессельроде советником по иностранным делам останется при государе… Ну, я вижу, тебя замучил… Алексей Петрович велел тебе выздоравливать и представил тебя к кресту и к чину…
Эту радость Данилевский приберег для конца, но ничто не отразилось в лице Можайского.
— Будь здоров, голубчик… Виллие говорил, что через три месяца будешь крепче прежнего.
И, осторожно прикоснувшись губами ко лбу Можайского, он вышел. Волгин проводил Данилевского.
— Не так уж плох Александр Платонович, я думал — хуже, — сказал Данилевский.
— Это он при вас. Вчера всю ночь мучился. Немецкие доктора удивлялись: «Экое терпение! Другой бы помешался от одной боли».
— Навещают его друзья?