— Одних свечей на двадцать тысяч флоринов…
— Хозяин от этого не обеднеет…
Лорд Кэстльри прошел совсем близко от Можайского. В ярком свете он казался старше своих лет, — щеки тряслись при каждом шаге, прозрачная желтизна разлилась по лицу. Он шел, как бы никого не видя, и толпа расступалась перед ним. Люди, на которых падал его надменный взгляд, кланялись первыми, и не всем он отвечал на поклон.
Можайский отдался на волю толпы, толпа несла его по залам дворца и вынесла в ротонду, где висели четыре картины Тинторетто. Под этими бесценными полотнами расположились игроки. Молодые люди в невысоких придворных чинах почтительно толпились вокруг. Спиной к дверям сидел древний старец с напудренными волосами, тонким носом с горбинкой и отвисшей нижней губой — князь де Линь, имевший славу самого интересного и остроумного собеседника в Европе. Его партнер — Талейран вызывал любопытство и отвращение. На него смотрели, как смотрят на змею: интересно и страшно.
Александр стоял, окруженный дамами, и слушал их болтовню.
Можайский издали смотрел на царя в узком, стягивавшем его полнеющую фигуру мундире, до того узком, что Александру невозможно было сесть. Здесь, на балу, окруженный первыми дамами Вены и всей Европы, он играл роль привлекательного гвардейского щеголя, а не монарха. Манеры его были скорее напряженными, чем изящными, вежливость была банальной. Именно такой портрет Александра однажды в беседе нарисовала Можайскому Анет Грабовская, и теперь он соглашался с ней. Но едва только Александр покидал общество дам, на лице его появлялась пренебрежительная усмешка. Изредка он отвечал снисходительным кивком на низкий поклон какого-нибудь князя Шаумбург-Липпе, Гогенцоллерн-Зигмаринен, но вдруг делал три шага, чтобы пожать руку окаменевшему от смущения и почтительности швейцарскому ландману.
Этим он выражал пренебрежение своим бывшим союзникам, раздражавшим его своими интригами и претензиями, настаивавшим на признании своих заслуг в войне с Наполеоном, которых в действительности не было. Вернее, он воздавал им должное за то, что в первое время Россию хотели держать на конгрессе в одном ранге с Испанией или Португалией. Александр держал себя здесь, во дворце Разумовского, как хозяин положения, и Можайский слышал шипение:
— Новый Бонапарт… Восточный деспот…
— Болтать с хорошенькими женщинами и пренебрегать королями…
— Какая бестактность!