Печерский. Я отвечу. Нет. Вот я сказал и вижу, что зачеркнул жизнь. Мне тридцать три, а я почти не жил. Был студентом университета святого Владимира, носил сюртук на белой подкладке, целовался с девушками в Царском саду. Потом школа прапорщиков, война. Потом — грязь, игра, Париж и притоны. Вот теперь, когда непоправимо и поворота нет, теперь ясно, что жизнь. Есть в чем каяться. Вы, я вижу, не верите? Говорил высокие слова, а сам лез на рожон за Гукасовский керосин, за Мамоновскую усадьбу, и все валилось и все от меня бежало. Зачеркнута жизнь. Есть в чем каяться. Вы, я вижу, не верите.
Следователь. Почему же… Люди очень меняются в заключении.
Печерский. Да, жизнь идет мимо и другие целуются над Днепром, и другие гуляют по университетскому двору. Так… Ну что же дальше?..
Следователь. Дальше — дело суда.
На этом кончается стенограмма допроса.
Был шестой час утра. Без четверти шесть — ясный осенний рассвет. Коробов спрятал в стол бумаги и погасил электричество. На матовом стекле двери, освещенной из коридора, появился отчетливый силуэт-профиль и острие штыка конвоира. Уличный шум рвался в комнату — звонки трамваев, хриплый рев грузовиков и выкрики: газета «Правда»! «Правда», «Известия» за сегодня! «Рабочая Москва»!..
Настал новый день.
Путешествие на Пигаль
I
Витович взял из рук толстой и печальной дамы карабин и выбрал необыкновенную цель. Черный кружок в центре диска соединялся с фотографическим аппаратов и машинкой для вспышек магния. Если пуля попадала в цель — магний вспыхивал лиловым пламенем, и аппарат автоматически фотографировал стрелка. Это стоило франк и двадцать пять сантимов.