Шуршащий кредитный билет мелькнул в воздухе и пропал в широком рукаве черкески Карачаева.
— Барышня, на минуточку, — продолжал Гукасов, повернувшись к Леле, — позвоните в среду или в пятницу, от четырех до пяти мне в контору Элизэ 23–70, — и потрепал ее по щеке. — Может быть, повеселимся.
Мамонов и Печерский встали. Господин Гукасов взбежал на площадку лестницы.
— Желаю вам успеха, полного успеха, молодой человек! До свидания, господа.
— Ну-с, так, — сказал несколько обескураженный Мамонов, — поскольку мы в одиночестве, я должен серьезно поговорить с вами, Миша. Я навел справки, я кое-что знаю о вас, и к сожалению… Эти истории с казенными суммами… Впрочем, оставим.
— Именно, оставим это, — несколько странным тоном сказал Печерский. — Потому что если я припомню некоторые страницы из вашей биографии…
— Мы, прежде всего, политические деятели, а затем люди. Кто-то, кажется Наполеон, или Талейран, сказал, что наше дело нельзя делать чистыми руками, — мечтательно произнес Мамонов.
— Ваше превосходительство, — с угрюмой откровенностью перебил Печерский. — Вы полагаете, что я рожден быть шулером, альфонсом и чорт знает чем… Может быть, я смотрю на эту поездку, как на искупление, как на подвиг.
— Верю, Михаил Николаевич, — заторопился Мамонов, — на этом мы и кончим. Завтра вы ознакомитесь с инструкцией. Затем явки, пароли, шифры. Вы понимаете, насколько это важно. Мы отдаем в ваши руки преданнейших, мужественных людей по ту сторону границы. Нет ли у вас личных связей?
— У меня в России жена. Святая женщина.