— Ты же просил, ты писал. Вот я и пришла…
— Я хотел видеть мою жену перед богом и людьми, мою Наташу, — сказал Печерский и подумал, что он сейчас сказал это совсем как актер.
— Миша, ну погоди. Ну «жена перед богом и людьми Но ведь восемь лет. Восемь лет мы с тобой не выделись. У меня девочка. У меня — дочка. Я получила твое письмо и сказала мужу, что хочу тебя повидать, хочу сказать, что между мной и тобой все кончено. Ты сам понимаешь. Ужасно тяжелый и ненужный разговор. Вот мы видимся в последний раз, в последний раз, — просто и грустно повторила она. — Никогда мы больше не увидимся. И мне кажется, тебе все равно и ты так же равнодушен, как и я. Правда, Миша?
— Ты так думаешь? — сомневаясь спросил Печерский. — Стало быть правда кончено?
Они молчали и слушали слабый шелест деревьев, звонки и гудки.
— Кончено. Может быть, я могу помочь… Может быть, тебе трудно здесь, в Москве, в первое время…
— Ничего мне от вас не нужно, мадам… Шварц, — высокомерно сказал Печерский и подумал: «Слова, все слова. Моя, как всегда моя».
— Слушай. Представь себе, если бы мне понадобилось… Ну, скажем, если бы мне грозил… Попросту говоря, если придется заметать следы. Понимаешь? Могу я рассчитывать на тебя?
— Не понимаю.
— Не понимаешь? Ну, как ты думаешь, зачем я здесь?..