— Понимаешь, — единоличник! — настойчиво проговорил майор, и лицо его при этом насмешливо искривилось. — Голубчик мой, — не то с прискорбием, не то сожалением продолжал он, — я человек военный, люблю действовать с батареей, дивизионом, а ты — один…
Ой круто повернулся и, легко перенося грузноватое тело с камня на камень, направился к лошади.
Миша растерялся и, не успев рассказать, что он не раз с пионерским отрядом собирал колосья в поле, помогал очищать сад от личинок, строил скворечники, стоял сейчас с опущенными руками.
А майор уже развязывал вожжи, садился в бедарку. Еще минута — и он уедет.
— Товарищ майор, Иван Никитич Опенкин вас, должно быть, звал! — необычайно громко и испуганно прокричал Миша, завидев торопливого суховатого плотника в небольшой группе колхозников, вышедших из правления.
Старого плотника Опенкина интересовал совсем не майор, а бабушка Гуля, моложавая старушка, у которой он вырвал из рук короткое бревно и теперь распекал ее:
— Подумайте: до чего ни коснется, все липнет к ее рукам. А распорки для возилок из чего буду делать?!
Иван Никитич вскинул бревно на плечо и пошел круто спускавшейся стежкой к мастерским.
Миша понял, что свести майора со стариком и заставить их заговорить о поездке в Сальские степи уже не удастся.
— Забыл, — уныло, как бы винясь, проговорил Миша.