После этих слов ребята сразу почувствовали приятную непринужденность: с ними разговаривали так просто, что теперь уже не нужно было смотреть только в карие, то взыскательные, то насмешливо-добрые глаза Пелагеи Васильевны. Можно было смотреть и на орден Ленина, который висел на ее гимнастерке, поверх которой надет был распахнутый куценький полушубок.
Пелагея Васильевна, быстро повернувшись на своих обрубках к картофельному полю, прокричала:
— Зоя! На минутку!
К ней подошла молодая рослая женщина с приподнятыми темными бровями.
— Зоя, я хочу к тебе их.
Пелагея Васильевна снова повернулась лицом к старику и к ребятам, и Зое пришлось обойти дроги.
— Они со скотом. Гонят его домой. Они ж оттуда, из-под Самбека… Люди в гибельном положении от войны.
— Все бы ничего, Пелагея Васильевна, да ведь у меня подворье, как тюрьма, — сказала Зоя.
На мгновение задумавшись, Пелагея Васильевна пояснила Ивану Никитичу:
— Зоя живет в бывшем кулацком подворье. По заслугам этому кулаку и кличку люди дали — Старый Режим. Был в ссылке. При немцах откуда-то появился. К ихнему коменданту за подмогой пошел. Пошел к нему в валенках, а вернулся босой. С горя помер, — усмехнулась Пелагея Васильевна и, видя, что Зоя сочувственно посматривает на ребят, успокаивающе добавила: — Ничего, хлопцам тоже не мешает посмотреть кулацкое логово… Камни оттуда возили на фундамент клуба и на фундамент фермы, а их там не отбавляется. В сорок первом хотели ветеринарный пункт там отстроить, — война помешала.