Запыленные, потные, размазывая ладонями грязь на щеках, старик и Гаврик сошлись поговорить о беде и придумать выход из трудного положения. Злость сводила морщинистые сухие губы Ивана Никитича, обросшие щетиной, перекрашенной пылью из седой в мутножелтую. Часто дыша, старик спросил Гаврика:
— Ты, случайно, не скажешь, кто придумал такой ветер?
— Я не придумывал, — отвернулся Гаврик.
— Знаю…
Старик немного постоял с закрытыми глазами. Сухое лицо его, разрисованное грязными полосами, болезненно передернулось, и он просяще проговорил:
— Гаврик, отойди немного в сторону… Ну, вон хоть красно-бурую заверни от озимки, а я тем временем с ветром поразговариваю по душам..
Когда Гаврик вернулся, старик расстегивал ремень, который держал брюки на его худобокой, костлявой пояснице.
— Снимай и ты свой, — распорядился он.
Ремнями они спутали самых ненадежных, пугливых коров, и тогда старик спросил:
— Гаврила, какая будет нам цена, если заявимся в колхоз без Михаилы и без телят?