— Что-то, Гаврик, якаешь ты нынче густо?.. Будто провинился в чем.
Гаврик замолчал, а дед подобревшим голосом добавил:
— Сделал, что надо, а теперь посиди, пока Наталья Ивановна коров подоит…
Миша с удовлетворением улыбнулся и догадливости умного деда и тому, что Гаврик получил от него по заслугам.
Ветер, обрушиваясь на сарай, с воющим свистом окатывал его каменные стены и с визгом проносился мимо в непроницаемо-темную степь, над которой пыльный сумрак теперь смешался с сумраком беззвездного неба. Но в сарае от этого казалось необычайно тихо и уютно, и Миша заснул под звонкий дождь молока, струями падавшего в ведро, под уговаривающий простуженный голос Натальи Ивановны, чужой отзывчивой женщины:
— Стой, корова… Стой смирно… Знаю, что делаю…
Первый раз Миша проснулся от того, что во сне ему не удалось найти потерянной лопаты. Страшный вопрос: «Что же делать? Что сказать теперь Никите?»— заставил его искать помощи, ион обратился за ней к Гаврику. Видимо, Мише только показалось, что он громко крикнул, потому что у костра, озаренного пламенем, сидя, спокойно разговаривали Наталья Ивановна со стариком, а Гаврик слушал, держа лопату между колен.
Дед, посмеиваясь, говорил:
— Не будь лесополосы, куда бы нас с Гавриком загнал «лохматый барбос», уму непостижимо, а то все-таки барьер, затишье…
— Рук да рук просит степь, а тут проклятый фашист войну затеял… В колхозах остались одни бабьи руки. Много ли ими наделаешь?