Миша вспомнил молчаливую минуту перед тем, как Иван Никитич начал говорить колхозникам свою речь, самую короткую из речей, которые пришлось услышать Мише:
— Товарищи колхозники, с тем, с кем мы строили колхозы, с тем и будем восстанавливать и развивать дальше.
Тесная комната наполнилась оживленными голосами.
Люди вдруг стали здороваться, поздравлять друг друга с возвращением в родной колхоз, хотя и до этого они уже встречались.
«Знаменитый старик!» — подумал Миша и уже больше не отвлекался от мыслей о порученном деле.
* * *
Миша не согласился остаться ночевать в кузнице, как предлагал ему Иван Никитич Опенкин. «Здесь, около горнов, теплей, просторней, и Гитлер не приснится, как в доте…» Но Миша, помня о Гаврике Мамченко и о «прямом проводе», заторопился домой.
— Ты ж не проспи! Плотники и кузнецы умываются на заре… Ну-ну, счастливой дороги! — провожал его Опенкин.
На опустошенном косогоре, под низким облачным небом с редкими звездами стояла густая темнота и тишина. Только в подземелье где-то- хныкал ребенок: «Ма!.. Ма!.. Ма!..»
В единственном маленьком домике тускло светились окна. По ним мелькали тени, — то и дело на стекле вырисовывалась седая раскачивающаяся мужская голова. Долетали слова: